И в этот момент Эйдан узнал, что госпожа с сыном уехала.

Он стоял в гостиной, и слуги смотрели на него с тревогой, и он чувствовал, как что-то внутри него оборвалось, как земля ушла из-под ног, как всё, что он планировал, всё, что он хотел, всё, что он представлял себе, рассыпалось на осколки, которые уже не собрать. Он спросил, куда они уехали, и слуги пожали плечами, и сказали, что госпожа не сказала, но её вещей нет, и госпожа с сыном тоже отсутствуют. Эйдан смотрел на них, и в его глазах появилось что-то тёмное, что-то опасное, что-то, что заставило слуг отступить на шаг.

И тут он едва не обернулся.

Это произошло само собой, помимо его воли, помимо его разума. Его тело отреагировало на ярость, на отчаяние, на бессилие, и по его коже пробежала чешуя, и его глаза вспыхнули золотом, и из горла вырвался рык, который отдался эхом в огромной гостиной, который заставил слуг вжаться в стены, который заставил даже огонь в камине замереть на мгновение. Эйдан чувствовал, как дракон рвётся наружу, как зверь требует выхода, как что-то древнее, первобытное, беспощадное поднимается из глубины его существа. Но он сдержался. Он сжал кулаки, он зажмурился, он сделал глубокий вдох, и медленно, шаг за шагом, вернул себе контроль.

Он был зол. На себя. На Алёну. На весь мир.

Он сыпал проклятиями в гостиной замка, и его голос гремел, отражаясь от стен, и слуги разбегались, и кто-то звал стражу, но стража не приходила, потому что все понимали, что лучше не связываться с разъярённым драконом, что лучше не попадаться ему под руку, что лучше просто переждать, пока он не уйдёт. Эйдан выплёвывал струи огня, и пламя касалось ковра, и ковёр тлел, и запах гари наполнял комнату, и кто-то кричал, и кто-то бежал за водой, и суматоха поднималась такая, что Эйдану на мгновение становилось почти легче.

Алёна сбежала у него из-под носа.

Он стоял посреди гостиной, среди дыма и паники, среди разрушения, которое он сам устроил, и смотрел на огонь, который пожирал ковёр, и в его глазах было столько всего, что никто не мог разобрать: ярость, отчаяние, бессилие, и что-то ещё, что-то, что заставляло думать, что он не остановится, что он будет искать её, что он найдёт её, где бы она ни была, что он не отступится, пока не получит то, что считает своим.

Он развернулся и ушёл, и его шаги звучали гулко в тишине замка, и слуги провожали его взглядами, и в этих взглядах было столько страха, что становилось ясно: этот человек не остановится ни перед чем.

Глава 28

Я не сплю, потому что не могу спать, потому что мысли о Ингваре, о его темнице, о его судьбе не дают мне покоя, потому что каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его лицо, его глаза, его руки, и мне кажется, что если я засну, то потеряю его навсегда. Я сижу в зимнем саду, среди цветов, которые я вырастила своими руками, и смотрю на звёзды, которые мерцают за стеклом, и пытаюсь найти в этом холодном, бесконечном небе хоть каплю утешения. Тим спит в своей комнате, и Марла, наша кухарка, которая согласилась последовать за нами куда угодно, потому что у неё нет семьи, потому что Тимур стал ей как родной внук, тоже спит, и в доме тихо, так тихо, что я слышу каждый шорох, каждый скрип, каждое биение своего сердца.

Я уже собираю вещи. Я уже решила, что мы уедем. Я уже выбрала место, где нас не найдут, где мы сможем укрыться, где я смогу придумать, как спасти Ингвара. Я не знаю, что буду делать, я не знаю, как буду бороться, я не знаю, хватит ли у меня сил, но я знаю одно: я не оставлю мужа в темнице, я не позволю им уничтожить нашу семью, я не сдамся.

И тут я слышу стук в дверь.

Это не тот стук, который бывает днём, когда приходят слуги или посыльные. Это другой стук — тихий, но настойчивый, осторожный, но уверенный. Я замираю, и моё сердце начинает биться быстрее, и я думаю о том, кто это может быть, и в моей голове проносятся тысячи вариантов, один страшнее другого. Может быть, это люди Канцелярии, которые пришли за мной. Может быть, это Эйдан, который не оставил своих попыток. Может быть, это кто-то ещё, кто-то, кого я не знаю, кто-то, кто хочет нам зла.

Я иду к двери, и мои шаги звучат гулко в тишине дома, и я открываю её, и на пороге я вижу не одного человека, а нескольких. Я узнаю их лица, и моё сердце пропускает удар. Это друзья Ингвара, главы древних драконьих родов, те самые, которые днём отказали мне в помощи, которые говорили, что ничего не могут сделать, которые играли равнодушие и приносили пустые извинения.

Их пятеро, и они стоят в темноте, и их лица серьёзны, и в их глазах я вижу не равнодушие и страх, а решимость, готовность, не пустые слова, а что-то настоящее, что-то, что заставляет меня замереть и смотреть на них, не говоря ни слова.

— Леди Аль, — говорит один из них, и я узнаю лорда Гевилла, старого друга Ингвара, с которым мы не раз сидели за одним столом, — простите за поздний визит. Днём мы не могли говорить открыто. Среди наших слуг есть глаза и уши Канцелярии, и любое слово, сказанное не в том месте, могло стоить нам головы.

Я смотрю на него, и в моей груди поднимается что-то похожее на стыд, потому что я вспоминаю свои резкие слова, которые я говорила днём, потому что я обвиняла их в предательстве, потому что я думала, что они бросили Ингвара, а на самом деле они просто не могли говорить при свидетелях.

— Мы понимаем, что вы испытываете, леди Аль, — говорит Гевилл, и его голос звучит мягко, почти нежно, и он смотрит на меня так, как смотрят на человека, которого уважают, а не на женщину, которую нужно успокоить. — И отрадно, что у Ингвара такая преданная жена, которая ищет способы, как его спасти. Уверяю вас, дорогая, мы сделаем всё, чтоб спасти Ингвара. Но мы ему обещали в своё время, что обеспечим вам и Тиму безопасность.

Я смотрю на него, и в моей голове что-то щёлкает, что-то встаёт на место, что-то складывается в картину, которую я не хотела видеть. Для Ингвара произошедшее не стало неожиданностью. Он знал. Он знал, что его могут арестовать, что его могут обвинить, что ему может грозить опасность. Он знал, и он молчал. Он скрывал это от меня, чтобы защитить, чтобы не пугать, чтобы я жила спокойно, пока он решает проблемы, пока он борется с врагами, пока он делает всё, чтобы наша семья была в безопасности.

Что же он ещё скрывал от меня?

И тут я вспоминаю о двойнике.

— Лорд Гевилл, — говорю я, и мой голос дрожит, потому что я не знаю, как они отреагируют, потому что я не знаю, поверят ли они мне, — я недавно столкнулась со странностью. В парке я увидела мужчину точь-в-точь, как Ингвар. Даже я — его жена — едва могу назвать отличия...

— Мы знаем, — отвечает другой дракон, и его голос звучит спокойно, почти буднично, словно он говорит о чём-то, что давно известно, словно он говорит о чём-то, что не вызывает у него ни удивления, ни тревоги. — Этот актёр уже довольно давно пытается опорочить вашего мужа. А ещё некоторые разносят сплетни специально, желая уронить авторитет Ингвара. Как вы знаете, у нас не уважают тех, кто предаёт свою семью.

Я смотрю на него, и в моей груди что-то сжимается, потому что я понимаю, что всё это время меня использовали, что все эти слухи, все эти сплетни, все эти разговоры о том, что Ингвар изменяет, были частью чужой игры, частью плана, целью которого было разрушить нашу семью, ослабить Ингвара, лишить его поддержки, уничтожить его.

А другой дракон добавляет, и его голос звучит тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте столько горечи, столько презрения, что становится ясно: он говорит о тех, кого знает лично.

— Они могут предать кого угодно.

Я стою и смотрю на них, и в моей голове проносятся тысячи мыслей, и я не знаю, что сказать, не знаю, что делать, не знаю, как реагировать на всё это. Но одно я знаю точно: драконы успели вовремя. Ещё немного промедления, и я сбежала бы с Тимуром в неизвестность. В моих планах было укрыться в каких-то приграничных селениях, затеряться среди чужих людей. Кухарка согласилась последовать за нами, потому что не имела семьи, потому что Тимур был ей как родной внук, потому что она любила нас так, как любят своих.