А потом, в один из дней, дверь открывается, и на пороге появляется Эйдан.

Он выглядит ужасно. Измождённый, с тёмными кругами под глазами, с осунувшимся лицом, он сам похож на человека, который много месяцев не спал и не ел. Я смотрю на него снизу вверх, и мне почти его жаль, почти, потому что жалость во мне давно умерла, вытесненная страхом и болью.

Он не добился от меня никаких ответов, потому что мне нечего ему ответить. Я не знаю, куда делась настоящая Магда. Я не знаю, почему оказалась в её теле. Я не знаю ничего, и моё незнание сводит его с ума.

И тогда он принимает решение.

Он изгоняет меня не только из своего поместья, не только из своей жизни, но и из всего края, который я успела узнать. Он организует моё перемещение в отдалённый регион империи, туда, где климат особенно суров, где зимы длинные и холодные, где почти нет людей и где, как он думает, я смогу начать новую жизнь или сгинуть, это уже не его забота.

Через несколько недель дороги я прибываю в заснеженный край.

Я помню, как выхожу из повозки на замёрзшую землю, как холодный ветер бьёт мне в лицо, как снег слепит глаза, как вокруг нет ничего, кроме белого пространства и далёкой линии леса на горизонте. Я помню, как стою одна посреди этого бесконечного белого поля, с маленьким узелком вещей в руках, и понимаю, что теперь я действительно одна, что никто не придёт меня спасать, что я должна выжить сама, ради себя и ради той новой жизни, которая, как я узнаю позже, уже начала расти во мне.

Я не знала тогда, что беременна.

Я не знала тогда, что этот ребёнок станет единственным светом в моей новой жизни, единственным существом, ради которого я буду бороться с холодом, голодом и отчаянием, единственным доказательством того, что я не самозванка, не ведьма, не злодейка, а просто женщина, которая любила не того мужчину и заплатила за это слишком высокую цену.

Я не знала тогда, что пройдут годы, и этот самый мужчина снова появится в моей жизни, сломленный, беспомощный, нуждающийся в моей помощи, и мне придётся решать, спасать его или оставить умирать в лесу.

И вот сейчас я стою на коленях рядом с ним, с простынёй в руках, и смотрю на его сломанную ногу, и мои руки не дрожат, потому что я слишком много пережила, чтобы бояться чужой боли.

— Готов? — спрашиваю я.

Он кивает, и я начинаю.

Глава 8

ЭйданЭйдан просыпается оттого, что где-то рядом тихо звякает посуда, и этот звук кажется ему настолько чуждым, настолько невозможным в его нынешнем положении, что он на мгновение решает, будто всё ещё бредит. Он открывает глаза и видит перед собой низкий деревянный потолок с тёмными от времени балками, а не резной каменный свод своего замка. В груди тут же поднимается глухая, тянущая боль, напоминая о том, что он всего лишь израненное существо, которое валяется на полу чужого дома и не знает, доживёт ли до следующего утра.

Он пытается пошевелиться, и тут же понимает, что не может.

Нога его зафиксирована. От колена до самой стопы к ней примотана ровная деревянная палка, обмотанная чистой тканью, и от этого открытия Эйдан на несколько мгновений теряет способность думать. Он смотрит на шину, на аккуратные, тугие витки, на то, как ровно лежит его нога, и в памяти медленно всплывают обрывки вчерашнего вечера. Он вспоминает, как Алёна дала ему в зубы кусок простыни, как он сжал ткань так, что заболели челюсти, как она опустилась рядом с ним на колени, и как её руки, холодные и уверенные, коснулись его сломанной ноги.

А потом была боль.

Острая, невыносимая, такая, какой он не испытывал никогда в жизни, даже когда его рвали когтями в бою, даже когда он падал с высоты и ломал крылья. Боль вспыхнула где-то в глубине ноги, разлилась по всему телу, ударила в голову, и он провалился в темноту, в забытьё, где не было ни боли, ни страха, ни воспоминаний.

Сейчас, лёжа на полу в чужом доме, Эйдан с удивлением понимает, что в тот момент он не обернулся.

Он должен был.

Боль такой силы всегда вызывала в нём зверя, всегда заставляла дракона рваться наружу, ломать кости, крушить всё вокруг, разрушать, уничтожать, убивать. Он помнит, как это случалось раньше, в дни его молодости, когда он ещё не умел контролировать свою вторую сущность. Он помнит разрушенные стены, разбитую мебель, испуганных слуг. Он помнит, как просыпался среди обломков и не понимал, что произошло.

Но вчера он не обернулся.

Вчера зверь внутри него не проснулся, не взбунтовался, не потребовал разрушения. Он остался где-то глубоко, придавленный, усмирённый, и Эйдан не понимает, как это возможно.

Он слышит шаги и поворачивает голову.

Алёна стоит у очага, спиной к нему, и что-то помешивает в большом глиняном горшке. Её волосы собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей выбились из причёски. Она в простой рубахе и штанах, и в этой одежде она совсем не похожа на ту женщину, которую он знал в замке. Та Магда носила тёмные строгие платья, всегда была аккуратной и сдержанной, а эта Алёна двигается свободно и уверенно, как человек, который давно научился брать ответственность за себя и свою жизнь.

Она оборачивается, будто чувствует его взгляд, и на мгновение замирает. Потом отставляет ложку и подходит к нему.

— Очнулся? — говорит она ровно. — Как нога?

Эйдан смотрит на неё снизу вверх, и в горле у него пересохло. Он пытается сглотнуть, но не может.

— Ты... — хрипит он. — Ты вправила.

— Вправила, — кивает она. — Теперь остаётся ждать и не наступать на неё.

Он хочет что-то сказать, но слова застревают в горле. Он смотрит на неё, на её спокойное лицо, на то, как уверенно она держится, и в нём поднимается странное чувство, которое он не может назвать. Это не благодарность, потому что благодарность предполагает тепло, а он чувствует только холод. Это не злость, потому что злость требует сил, а сил у него нет. Это что-то среднее, что-то мучительное, что-то, от чего хочется отвернуться.

— Почему я не обернулся? — спрашивает он вместо всего этого.

Алёна смотрит на него долго, внимательно, словно взвешивает, стоит ли отвечать.

— Потому что я умею усмирять драконов, — говорит она наконец.

Эйдан моргает.

— Что?

— Усмирять драконов, — повторяет она. — Я научилась. За те годы, что прожила здесь. Я знаю, как успокоить зверя, как не дать ему вырваться, как заставить его замолчать. Это не магия, если ты об этом. Это... — она на мгновение задумывается, подыскивая слово. — Это умение. Навык. Такой же, как вправлять кости или ставить силки на зайцев.

Эйдан не верит ей.

Он смотрит на неё и не понимает, как женщина, которая когда-то плакала в подвале его замка, которая умоляла его о пощаде, которая не могла даже постоять за себя, превратилась в это существо с холодным взглядом и твёрдыми руками. Он не понимает, что с ней произошло за эти годы, и, возможно, не хочет понимать.

— Ты врёшь, — говорит он.

— Зачем мне врать? — пожимает она плечами. — Ты лежишь на моём полу со сломанной ногой, я могла бы оставить тебя в лесу умирать. Но я этого не сделала. Так что ешь и не задавай лишних вопросов.

Она отходит к столу и возвращается с тарелкой, в которой дымится каша. Эйдан смотрит на еду и чувствует, как желудок сводит от голода. Он не помнит, когда ел в последний раз. Может быть, несколько дней назад, а может, и больше.

Он берёт ложку и начинает есть, и каша кажется ему самым вкусным, что он пробовал в жизни.

Алёна тем временем отходит к столу, и Эйдан вдруг замечает, что за столом сидит мальчик.

Он видел его вчера мельком, когда Алёна втаскивала его в дом, но тогда всё было смазано болью и полубредом, и он не успел разглядеть ребёнка. Сейчас же он смотрит на него по-настоящему, и внутри Эйдана что-то обрывается.

Мальчику лет пять, может, шесть. У него светлые волосы, как у матери, и серо-голубые глаза, которые смотрят на Эйдана с любопытством и настороженностью. Он сидит за столом, держит ложку обеими руками и ест кашу, изредка поглядывая на незнакомого мужчину на полу. У него упрямая вихрастая чёлка, и она кажется Эйдану до боли знакомой.