Да, мой муж был собственником до мозга костей.

Я знала это с самого начала, с того самого дня, когда он впервые назвал меня своей, когда он впервые заговорил о том, что мы будем жить вместе, что он защитит меня и моего ребёнка, что он никогда не позволит никому причинить нам боль. Я знала, на что подписываюсь, когда выходила за него замуж, и я не обманывала себя иллюзиями о том, что наш брак будет тихим, спокойным, безоблачным. Ингвар был древним драконом, одним из тех, кто пережил века, кто видел падение империй и рождение новых миров, и его характер был под стать его возрасту — жёсткий, властный, непреклонный. Но он также был тем, кто спас меня от гибели, кто принял моего сына как родного, кто поклялся, что не обидит меня никогда, и эту клятву он держал свято, потому что для дракона нарушить клятву — значит потерять себя.

Он обещал мне защиту, и он её дал.

Он обещал, что не обидит, и он сдержал слово.

Но сейчас, глядя на то, как он смотрит на Эйдана, я понимаю, что защита и собственничество для него — это одно и то же, что он не умеет любить иначе, что для него я — не просто жена, не просто спутница, не просто женщина, которая когда-то спасла его от гибели. Я — его истинная, его пара, та, кого он выбрал после стольких лет одиночества, после стольких лет боли, после стольких лет добровольного заточения. И он не позволит никому, даже моему прошлому, даже тому, кто когда-то был моим мужчиной, отнять меня у него.

Я помню тот день, когда впервые увидела Ингвара.

Это было на рудниках, в самом сердце северных гор, куда меня отправили после изгнания. Я тогда ещё не знала, что беременна, не знала, что во мне растёт новая жизнь, что судьба готовит мне встречу, которая перевернёт всё. Я была одна, напугана, измучена долгой дорогой и холодом, который пробирал до костей даже сквозь тёплую одежду. Меня определили в рабочий барак, где я должна была отрабатывать своё содержание, и каждый день я ходила на рудники, где добывали руду для имперских нужд. Это был тяжёлый, изнурительный труд, от которого немели руки и болела спина, но я не жаловалась, потому что жаловаться было некому, потому что я давно поняла, что в этом мире рассчитывать можно только на себя.

И вот однажды, спускаясь в самую глубокую штольню, я увидела его.

Он был прикован цепями к скале, и эти цепи были не простыми, а зачарованными, потому что даже дракон не мог их разорвать. Он сидел на холодном камне, огромный, измождённый, с потускневшей чешуёй и погасшими глазами, и в его взгляде было столько боли, столько отчаяния, столько усталости, что у меня сжалось сердце. Я не знала, кто он, не знала, за что его так наказали, не знала, почему он не сопротивляется, не пытается освободиться, не рвётся на свободу. Но что-то в нём заставило меня остановиться, что-то, что я не могла назвать словами, что-то, что тянуло меня к нему, как тянет огонь к огню.

Позже я узнала, что он приковал себя сам.

Ингвар был древним драконом, одним из последних представителей своего поколения, и его сила была настолько велика, что он боялся её. Он боялся, что однажды его дракон выйдет из-под контроля, что он уничтожит всё вокруг, что он убьёт невинных, и потому он принял решение уйти в добровольное заточение, приковать себя к скале и ждать, пока смерть не заберёт его. Он хотел умереть, потому что потерял свою истинную, потому что жизнь без неё не имела для него смысла, потому что он не видел ничего, ради чего стоило бы продолжать существование.

Но я не знала этого тогда.

Я просто увидела измождённого дракона, который дрожал от холода, и что-то в моей душе перевернулось. Я стала приходить к нему каждый день, кутаясь в тонкую, продуваемую всеми ветрами накидку, принося ему еду, которую сама получала за работу на рудниках. Я не спрашивала, кто он, не требовала объяснений, не пыталась узнать его историю. Я просто приходила, садилась рядом и кормила его с рук, как кормят раненого зверя, и он принимал эту пищу молча, не отводя от меня глаз.

А потом он увидел, как я дрожу.

На рудниках было холодно, ветер пронизывал насквозь, и моя накидка почти не спасала от стужи. Я сидела рядом с ним, обхватив себя руками, пытаясь согреться, и, наверное, выглядела жалко, потому что Ингвар вдруг пошевелился, и от его тела пошло тепло. Оно разлилось вокруг, как тёплая волна, оно коснулось моей кожи, моих рук, моего лица, и я почувствовала, как дрожь уходит, как мышцы расслабляются, как холод отступает. Я подняла на него глаза и увидела, что он смотрит на меня с таким выражением, которого я не видела никогда прежде.

Его дракон, тосковавший по истинной паре, неожиданно для самого Ингвара, будто ожил.

Он отложил свою погибель.

Он ни разу не пошёл против меня, даже когда бросался на других, даже когда ярость застилала ему разум, даже когда его дракон рвался наружу, чтобы разрушить всё вокруг. Достаточно было моего голоса, чтобы он успокоился, чтобы он пришёл в себя, чтобы он вернулся из той бездны, в которую его уводила собственная сила. Я не понимала, почему это происходит, не понимала, что связывает нас, не понимала, почему этот древний, могущественный, опасный дракон слушает меня так, как не слушал никого другого. Но я видела, что он оживает, что в его глазах появляется свет, что он снова начинает дышать, снова начинает жить.

Ингвар не сразу, но принял решение вновь вернуться в мир.

Он прекратил своё заточение, разорвал цепи, которые держали его, и вышел из штольни, и в тот момент, когда он сделал первый шаг навстречу свету, я поняла, что моя жизнь больше никогда не будет прежней. Он предложил мне быть с ним, и в его голосе была не только нежность, но и решимость, и что-то ещё, что-то, что я не сразу смогла назвать. К тому времени моя беременность уже была очень заметна, но она вовсе не испугала Ингвара. Наоборот, он сказал, что ребёнок, который растёт во мне, будет его ребёнком, что он воспитает его как родного сына, что он никогда не позволит никому обидеть ни меня, ни малыша.

И он сдержал слово.

Он стал отцом для Тима, он дал нам дом, тепло, защиту, он окружил нас заботой, которую я не ожидала встретить в этом суровом, холодном мире. Он любил меня так, как умел, и я отвечала ему тем же, потому что он заслужил это, потому что он спас меня, потому что он стал для меня тем, кем не смог стать Эйдан.

Но сейчас, стоя у очага и глядя на то, как два дракона сверлят друг друга взглядами, я понимаю, что наша неожиданная встреча с Эйданом не закончится ничем хорошим.

Воздух в домике становится всё тяжелее, всё плотнее, и я чувствую, как моё сердце бьётся быстрее, как ладони покрываются испариной, как внутри поднимается паника, которую я не могу подавить. Я знаю Ингвара. Я знаю, что он не нападёт первым, потому что он обещал мне не обижать тех, кто слабее, потому что он держит своё слово. Но я также знаю, что его дракон не позволит Эйдану даже приблизиться ко мне, что его зверь будет рваться наружу при каждом взгляде, при каждом движении, при каждом слове, которое мой истинный осмелится произнести.

Я смотрю на Эйдана.

Он стоит у стены, опираясь на костыль, и его лицо бледное, как снег за окном. Он смотрит на меня, и в его взгляде столько всего, что я не могу разобрать: боль, раскаяние, тоска, надежда. Он пытается что-то сказать, но слова застревают в горле, потому что он чувствует то же, что и я, — напряжение, которое невозможно разрядить, которое невозможно развеять, которое висит в воздухе, как дым от пожара.

Тим сидит на коленях у Ингвара, и я вижу, как он переводит взгляд с одного мужчины на другого, не понимая, что происходит, не понимая, почему взрослые молчат, не понимая, почему воздух в доме стал таким тяжёлым. Он ещё маленький, он ещё не знает, что такое ревность, что такое соперничество, что такое прошлое, которое не отпускает. Он просто видит, что мама напряжена, что папа Ингвар злится, что дядя Эйдан грустный, и это его пугает, хотя он не может объяснить, что именно.

Я делаю шаг вперёд.