В конце концов, что такого, если я наведаюсь в благословенный курорт, пусть даже до него сутки лету, и поболтаю со старинным папиным приятелем? Дружеский визит, не более того. Все лучше, чем наматывать круги по городу в тревожном ожидании звонка из больницы. За пару дней, надеюсь, ничего не случится. Еще раз бегло пересматриваю файлы, сохраняю самое важное, и, вспомнив о времени, подскакиваю. Ужин! Главное, что придумать для мамы, куда я еду и зачем. Уверена, мою затею с визитом к Отто она не одобрит. А это значит, как бы мне ни хотелось, и о событиях, о которых я прочитала, я не смогу ее расспросить, иначе она догадается о моих планах. Ладно, разберемся по ходу!
В представлении мамы ужин — это целое действо с тремя переменами блюд, фарфором, хрусталем, вышитыми салфетками и изысканным букетом посреди стола, пусть даже это будет ужин для нее, меня и Эрика. Впрочем, Эрик присутствует лишь условно, поглощая еду, не отрываясь от планшета. Мамины мягкие укоры на него не действуют, и когда он уходит в свою комнату, мама поясняет мне, как будто извиняясь:
— Он, по-своему, переживает случившееся. Я боюсь его трогать. Так, по крайней мере, у него голова занята. Все лучше, чем связался бы с дурной компанией.
Не мне, конечно, советовать, как общаться с подростками, но я все же отвечаю, стараясь максимально смягчить тон:
— Мам, поверь, между компьютерной зависимостью и плохой компанией есть много промежуточных вариантов. Хочешь, я его попробую в клуб вытащить?
— Нет! — пугается мама.
Ясно. Для нее шанс, что ее единственный сын почувствует вкус к полетам, куда страшнее, чем то, что он сутками зависает в сети. Надо, кстати, подключить Мэг и проверить, где он, собственно, зависает. В сети тоже, знаете ли, много всякой гадости.
— Ты не спешишь, надеюсь? — спрашивает мама. — Я так соскучилась по тебе. И ты не рассказала, как было в Чикаго.
— В Чикаго было отвратительно. С Хью мы расстались, потому что его родня сочла меня недостойной их изысканного общества.
Мама явно огорчена. Не то, чтобы ей нравился Хью, но в сравнении с тем же Килли, которого маме однажды довелось лицезреть, ее устраивал вариант благовоспитанного и подающего надежды адвоката.
— О, доченька, мне так жаль.
— А мне нет. Мам, если честно, я давно уже хотела порвать с ним, и не жалею, что все так вышло.
Мы перемещаемся из столовой в мамину спальню, где я осторожно достаю из сумки розовое ожерелье:
— Смотри, что я нашла в сейфе. Я подумала, может, ты захочешь…
Мама бережно принимает из моих рук ожерелье, и глаза ее наполняются слезами.
— Мам, извини, я думала…
— Нет, нет, все прекрасно! Его подарил мне твой отец, и оно очень дорого для меня…
— Расскажешь? Это свадебный подарок?
— Когда-то мы…путешествовали на островах Фиджи, и там решили провести свадебный обряд…ну, по местным обычаям, очень красивый. И вот тогда твой папа надел мне на шею это ожерелье, как символ светлой любви и верности.
— Как романтично!
— Да, это было очень красиво.
Мама достает шкатулку с украшениями и бережно укладывает жемчуг в свободную нишу.
— Ты не будешь его носить? — удивляюсь я.
— Боюсь, для больницы подобное украшение неуместно, а я сейчас в таком состоянии, что не всегда успеваю переодеться. Лучше буду любоваться им здесь, дома.
— Можно? — я подвигаю к себе шкатулку.
Одно из моих любимых занятий — перебирать мамины сокровища и выуживать что-нибудь для себя: иногда на время, иногда навсегда. Мама не сердится. Она лишь рада, что при всех наших отличиях, хоть в чем-то мы совпадаем. В одном из ящичков я вижу очень красивый аквамарин на тонкой цепочке:
— Это новенькое? Какой красивый!
Мама вздрагивает:
— Нет, не новый. Я недавно достала его…
Что-то такое есть в ее голосе, что мои руки замирают на полпути к шее, и я осторожно кладу кулон обратно, но мама, словно преодолев какое-то внутреннее смятение, решительно возвращает его мне:
— Нет, Селина, возьми! Знаешь, это украшение когда-то подарил мне мой отец, твой дедушка. Он много путешествовал, и я всегда хотела поехать с ним, посмотреть мир. Как странно…Только сейчас я поняла, что запрещаю тебе то, о чем когда-то мечтала сама. Просто все меняется с появлением детей…Сейчас мне ничего не нужно, лишь бы вы и Мико были здоровы. Но ты… Пусть этот кулон будет напоминать тебе о жажде приключений, о том, что твоя мама когда-то тоже была непоседой, — она улыбается, но улыбка эта грустная.
— А что с дедушкой? Почему мы незнакомы с ним? Он…умер?
— Да, давно, еще до твоего рождения…погиб…
Погиб — значит, умер по трагической случайности. Похоже, сегодня у нас вечер откровений. Я даже жалею, что не взяла с собой разноцветный кулон, найденный у отца, можно было бы и о нем расспросить, раз уж мы говорим об украшениях.
— Я так мало знаю о вас с папой, — тихо говорю я, — вот сейчас узнала про свадьбу на островах, про деда…Может, расскажешь еще?
— Что ты хочешь узнать, Селина? Встреча с твоим отцом стала для меня новым отсчетом времени. До этого в моей жизни не было ничего примечательного.
— Ты жила на Фиджи? — спрашиваю я.
Мама вздрагивает:
— Да…но…мои предки были из британских колонизаторов. Не самая светлая страничка в семейной биографии. Когда мы познакомились с Мико и уехали, я никогда не жалела. К тому моменту у меня уже не осталось там родных.
Я не решаюсь расспрашивать дальше, но все более укрепляюсь в своем решении лететь к Отто, теперь не только из-за аварии отца, но и из-за семейного прошлого. Странно обнаруживать темные пятна в своей истории. До этого в нашем семейном архиве всплывал лишь один нелицеприятный факт: как вдова папиного брата стала шоу-герлз в Вегасе. Но и то давно в прошлом.
Кстати, о полете.
— Мам, мне нужно уехать на недельку.
— Селина! — в мамином голосе укор. — Мне кажется, сейчас не самое подходящее время для поездок! Ты нужна здесь!
— Мам, прости, может, сейчас я буду жесткой. Врачи сказали, что не могут прогнозировать, как долго отец будет в коме. Если…когда он очнется, счастливее меня не будет человека на свете! Но если я буду вот так, каждый день, смотреть на него, такого, я просто сойду с ума! Я не могу просто сидеть и ждать… Не смотри на меня так, мама, не смотри! Считай меня эгоисткой, но если я останусь, будет только хуже всем. Я стану раздражительной, плаксивой, это не поддержка для тебя, а дополнительный источник стресса. Мам, ну что такого, если я ненадолго отлучусь!
Я понимаю, что со стороны моя речь звучит ужасно. Но лучше я буду в маминых глазах эгоисткой, чем признаюсь, куда и зачем я лечу.
— Ты же позволяешь Эрику уходить от реальности, — добавляю я тихо. — А для меня способ переключиться — поездка.
— Куда едешь? И насколько?
Я вижу, что расстроила ее, но отступаться не собираюсь. Если честно, мне очень страшно улетать, потому что за это время…вдруг отец…вдруг он…Нет, даже мысленно я не позволю себе впустить в нашу жизнь страшное слово.
— На соревнования. В Австралию. Неделю — самое большее.
— В Австралию?! Господи, Селина, почему бы уж тогда не на Южный полюс?!
— Мам, я буду писать и звонить каждый день, обещаю! Ну, мамочка…
— Я же все равно тебя не отговорю, так?
— Да, но от тебя зависит, улечу ли я в слезах, чувствую себя эгоисткой, или относительно со спокойным сердцем…
Мама поджимает губы:
— Теперь моя очередь быть жесткой. Думаю, небольшие угрызения совести тебе не помешают! Ты в городе два дня всего, и опять…Тем более, сейчас!
Я встаю. Так, пора уходить, иначе ссоры не миновать. Мама притягивает меня к себе:
— Прости меня! Я просто так беспокоюсь о тебе…
— Мам, со мной все в порядке. И будет в порядке, обещаю! Я пригласила тетю Лорен, чтобы она побыла с тобой. Поверь, от нее тебе будет гораздо больше толку и поддержки, чем от меня.
У мамы светлеет лицо. Лорен, ее давняя подруга и моя крестная, тетка редкостного жизнелюбия, выходившая тяжело больного мужа. Уверена, что ее присутствие и впрямь поможет маме сейчас. Моя страховка и попытка загладить вину.
