— Что это?
— Это сны, деточка, чужие сны, пойманные и сохраненные. Дримеры, лишенные радости летать. Ты можешь выбрать любой, но только один.
— И что мне с этим делать? — происходящее затягивает меня, не позволяя усомниться в логике происходящего.
— Как что? Ты выпьешь его, заснешь, и сон явится тебе. А поутру ты обретешь силу и умение того, кто был его хозяином или хозяйкой. Или получишь шанс наяву прожить то, что явилось тебе. Или вспомнишь что-то важное. Или забудешь, иногда это куда важнее…
— А если это будет кошмар?
— Нет, не бойся, здесь сны великие, страстные, мистические, приключенческие, но кошмаров здесь нет.
— Но как я пойму, что мне нужно?
Женщина качает головой:
— Не ты выберешь его. Он выберет тебя. Присмотрись, позволь им постичь твою душу.
Я осторожно протягиваю руку к флаконам, и мне кажется, что они засияли ярче. Завороженно вожу ладонью над разложенным холстом и слежу за нежными всполохами и переливами. Но потом вдруг чувствую, как меня, словно магнитом, тянет к одному флакону, который нежно мерцает розовато-голубым, как морозный рассвет.
— Вот это, — решительно говорю я и, прежде чем хозяйка успевает отреагировать, вытаскиваю флакон из кармашка.
Женщина улыбается:
— Ты сделала хороший выбор, милая, но не спеши его пробовать.
— Есть какие-то условия? Ритуал?
— Нет, если ты о полнолунии или доме на перепутье, то нет. Это никак не повлияет на его действие. Ты выбрала сон про потерю и обретение любви, про блаженное забытье, избавляющее от сердечных страданий. Просто прибереги его до поры, когда тебе нужно будет сделать выбор. Ты получишь подсказку, которая поможет тебе не ошибиться.
Я верчу в руках флакон. Сердечные страдания. Вот и ответ.
— Сколько это стоит? — запоздало спохватываюсь я.
— Да сколько дашь, тому и обрадуюсь.
Я вытаскиваю из кошелька самую крупную жемчужину, протягиваю ей:
— Хватит?
— Ты с побережья? — спрашивает женщина.
— Да, из княжества Сивинда.
— И как там?
— Там хорошо. Спокойно. Князь — мудрый правитель.
— Что ж, — ухмыляется она, — он долго к этому стремился.
Она что-то знает о Сивинде? Или говорит так, обжившись с ролью всеведущей?
— Скажите, еще про сны, — решаюсь я, — ведь дримеры принадлежали тем, кто служил в храме или улетали потом к Смотрителям. Может, вы знаете кого-то, кто еще чтит лунную богиню или хотя бы знает о ее ритуалах?
— А зачем тебе? — глаза отсверкивают зеленью.
— Мне… мне очень нужно…
— У меня есть много зелий, если хочешь, и от дурных снов избавит, и видение даст.
— Нет, это все не то. Извините, спасибо, я пойду.
Она окликает меня, когда я уже берусь за дверную ручку. Смотрит пытливо, потом все же решается. Быстро чертит на тонкой деревянной пластине какую-то схему.
— Названий не пишу, — резко бросает она, — запоминай! И учти, если по твоим следам кто придет выпытывать, знаю ли я что о последовательницах запрещенного культа, я тебя прокляну! Веришь или нет, прокляну!
— Не придут, — тихо говорю я и выхожу, тихо прикрывая дверь.
Флакон я традиционно прячу в кошелек, хотя наваждение рассеивается, и я уже не уверена, что когда-нибудь воспользуюсь шансом посмотреть чужой сон. Зато, как и обещал Игнис, я нашла что-то другое, более важное. Я получила шанс избавиться от части хаоса, который растет в моей душе.
— И долго мы еще будем идти? — Дирк продолжает ворчать, несмотря на мои обнадеживающие новости. — Сколько можно впустую…
Он останавливается, не договорив, когда перед ним, словно из ниоткуда, вырастает стройная женская фигура, укутанная в покрывала.
— Остановитесь! — у женщины тихий мелодичный голос и исполненные очаровательной грации жесты, которые что-то мне напоминают. — Мужчинам нет хода в заповедник! А ты, красавица, с чем явилась сюда? Подойди!
Я медленно подхожу ближе и вижу, как сверкают глаза из-под прозрачной вуали, закрывающей лицо незнакомки. Я ничего не говорю, да ей слова и не нужны. Она осторожно проводит рукой по моему лицу, шепчет что-то беззвучно и берет меня за руку, увлекая за собой.
— А вы, — бросает она моим спутникам, — ждите здесь! На рассвете она вернется!
Женщина ведет меня тайными тропами, мы пробираемся между причудливо сплетенными корнями деревьев, которые жадно обхватывают огромные замшелые валуны; проходим между обломков скал, буйно поросших зеленью; переходим ручьи; несколько раз минуем пещеры, вырубленные в светлой породе. И, наконец, забираемся в такую чащу, куда не проникает ни один солнечный луч и не слышно птичьего пения. Лишь звенит торопливо невидимый ручей.
Моя проводница отводит меня в грот, усыпанный светлым песком. По стенам его плетутся корни дерева, которое растет прямо над нами. Не очень-то уютное впечатление, но сейчас я должна подчиняться правилам. Мы усаживаемся на плетеные из травы циновки, я благодарно принимаю из рук юной девушки, которая появилась незаметно, чашу с водой. Моя спутница отбрасывает с лица покрывало, и я вижу, что она уже не молода, как можно было судить по движениям. Ей хорошо за сорок, но в тонких чертах лица, ясных глазах сияет особая одухотворенность, придавая ее облику очарование. Она напоминает мне маму, вот кого!
— До вечера еще есть время, а пока поведай, что привело тебя сюда. Чего ждешь ты от лунной богини: благословения или знамения? Что откликается в твоем сердце?
— Я…не знаю точно. Может, моя просьба покажется странной, но от Сомнии мне ничего не нужно. Я хочу не принять, а вернуть ее дар. Он живет во мне, но я не умею управлять ни видениями, ни знаками. Это вносит разлад в мою душу, и я хочу освободиться!
Женщина наклоняется ко мне, смотрит пытливо и встревожено:
— Редкая просьба! Сколько женщин стремилось обрести или удержать то, от чего ты отказываешься! Когда-то главная жрица в храме, где я начинала служение, не побоялась принести на алтарь человеческую жизнь, перерезав горло человеку, как щенку.
Я вздрагиваю, а женщина продолжает:
— Она же не побоялась солгать, обманом отправив на остров Аира младшую жрицу, к которой Сомния благоволила больше, чем к ней.
Я вздрагиваю вновь, потому что таких совпадений не бывает. Неужели передо мной одна из тех, с кем плечо к плечу служила в храме моя мама? Неужели этой женщине довелось стать свидетельницей, как маму отправляют на остров?
— А что…что случилось с ней? Со жрицей? — рискую спросить я.
Женщина качает головой:
— После ее проступка светлая богиня отреклась от нее, лишив дара предвидений. Люди поняли это, после того, как несколько раз попали в западню, получив ложные знаки. Ее изгнали чуть раньше, чем начался хаос. А дальше. Кто-то говорит, что она пала жертвой случайных грабителей. Кто-то твердит, что она стала служительницей нового культа, приносящего жертвы темному божеству хаоса. Так или иначе, она заслужила свою участь, утратив силу, от которой ты хочешь отказаться добровольно. Но не думала ли ты, что если Сомния даровала тебе свою силу, значит, она сочла тебя достойной ее. Или ты подвержена страху, что тебя будут преследовать? Или ты, как многие сейчас, ищешь новых божеств для поклонения, презрев вековые традиции? Если мы проведем очищающий ритуал, ничего уже не вернешь обратно!
— Я согласна! Во мне нет ни страха, ни пренебрежения. Я уважаю Сомнию, но у меня есть другая цель, и для ее достижения мне нужно беречь силы, слишком много из которых уходят на попытки сдерживать непонятное мне.
— Я вижу, что ты крепка в своем решении. Что ж. Пусть будет так! Не беспокойся и не спрашивай ни о чем. Мы не причиним тебе вреда. Просто делай так, как велено!
Меня провожают к источнику, где юные девушки помогают мне снять одежду (амулеты, к счастью, не трогают) и войти в прохладную воду лесного ручья. После ритуального омовения мне сушат и заплетают косы, облачают в черное легкое платье и вешают на шею тяжелую нить редкого черного жемчуга. Накрывают волосы черным же покрывалом, расшитым по краям чудесными серебряными узорами. Мне немного тревожно, но я поддаюсь размеренному ритму движений.
