Святослав отпустил плечо иностранца и, опираясь на жердь, сам шагнул к кусту. Он не стал развязывать узел, только взял полоску в пальцы и подержал.

— Это её сарафан, тот, что она на Маврикии надевала, — сказал он.

Он откашлялся.

— Она всегда так делала, когда мы ездили в поле, — продолжал Святослав. — В молодости она со мной ездила, и не один сезон. Я уходил в маршрут, а она шла за мной и вешала ленточки на ветки, чтобы найти дорогу обратно. Я над ней смеялся и говорил, что я и так знаю дорогу, у меня компас и карта. А она отвечала, что компас может потеряться, а ленточка висит.

Он погладил полоску пальцем.

— Ленточек тут нет, — сказал он. — Так она сарафан порвала.

Валера и иностранец молчали. А я думал о другом.

Для кого она это вешала? Чтобы самой вернуться к шлюпке? Только к шлюпке возвращаться незачем: она пробита, и ящик пуст. Тогда, может быть, чтобы её нашли? Неделю назад она шла хромая и без воды, но всё равно останавливалась, чтобы порвать сарафан и завязать узел на ветке. Значит, она рассчитывала, что её будут искать.

Тамара мне уже нравилась: по её меткам искать было проще.

— Пошли, — сказал я. — Святослав, теперь вы смотрите по сторонам и ищете метки.

Метки попадались одна за другой справа от следа, на уровне глаз. Святослав замечал их раньше нас и каждый раз ненадолго останавливался, чтобы рукой коснуться ткани.

Я подумал, что Тамара шла медленно. Метки висели часто, и между ними было видно, где она садилась отдохнуть: подстилка там была примята, а рядом виднелась ямка от руки.

Солнце уже перевалило за полдень и опускалось. Святослав шёл всё медленнее. Иностранец снова подставил ему плечо, и Святослав больше не отказывался.

Впереди я услышал воду.

Через подлесок мы вышли к ручью. Он был поуже и помельче нашего и тёк по песку через лес куда-то вниз, к морю. На ближнем берегу на ветке ивы, или чего-то похожего на иву, висела последняя полоска в голубой цветочек.

Дальше меток не было.

Валера прошёл вдоль ручья вверх и вниз, глядя под ноги. Потом он перешёл ручей по камням и поискал на другом берегу. Вернулся он медленно.

— Босая дошла до воды и вот тут, видишь, вошла в неё, — сказал он. — А на той стороне её нет, ни вверху, ни внизу, сколько я прошёл.

— Пошла по воде? — спросил я.

— Может, — Валера пожал плечами. — По воде следов не остаётся. Она могла пойти попить, а потом по дну вниз к морю или вверх, отсюда не скажешь.

Он помолчал.

— Тут ещё кое-что, Андрей.

Он отвёл меня чуть ниже по течению, туда, где берег был совсем мокрый и илистый, и показал на землю.

На иле отпечаталась большая круглая лапа с четырьмя пальцами впереди и широкой подушкой сзади. Когтей на отпечатке видно не было, а дальше такие же следы шли цепочкой вдоль воды.

— Крупная кошка, — сказал Валера. — Вроде пумы, только у пумы лапа помельче. Когти прячет, видишь, следа от них нет, и ходит мягко.

— Давно? — спросил я.

Валера присел, потрогал край отпечатка пальцем.

— Края не оплыли, — сказал он. — Вчера прошла или позавчера, не неделю назад точно.

Я смотрел на следы и думал о Гепе. Он ростом с гепарда, а ходит тихо. У старого лагеря он тоже оставлял следы на песке с четырьмя пальцами. Тут прошёл он или кто-то ещё, кого я пока не видел?

Святослав стоял у последней метки и смотрел на нас. Подойти он не мог: на больную ногу он уже не наступал, и иностранец держал его под мышки.

— Что там? — спросил он.

— Свежие следы зверя, — сказал я. — Неделю назад его тут не было.

Святослав понял, о чём я не договорил. Он кивнул и отвернулся к ручью.

Я посмотрел на солнце. До темноты оставалось часа три, может, меньше. Обратная дорога шла через весь лес, а Святослав уже не мог ступить на ногу.

Если пойти сейчас, темнота нас застанет на полпути.

— Ночуем здесь, — сказал я.

— До темноты часа три, — сказал Валера. — Если сейчас, к опушке выйдем ещё по свету.

— Он не идёт, — я кивнул на Святослава. — Понесём, и темнота нас накроет в лесу, с головнёй, которая еле тлеет. А тут рядом кошка ходит. Я с раненым ночью по лесу хожу, только когда стоять нельзя. Стоять можно: дрова у меня сухие, еда с водой есть. Берег отсюда виден во все стороны, и утром при свете ты пройдёшь вдоль ручья ещё раз.

Валера посмотрел на солнце, потом на Святослава у последней метки.

— Твоё слово, — сказал он.

Я выбрал место у большого валуна над самым ручьём. Камень прикрывал спину, а перед ним была ровная площадка, где можно было развести огонь и откуда просматривался весь берег.

Иностранец усадил Святослава у валуна. Тот вытянул ногу и закрыл глаза. Лицо у него было серое, и мне это не понравилось.

Головня к этому времени едва тлела. Я раздул её и подложил сухих веток из рюкзака. Ветки занялись сразу, с треском. Вот ради этого треска я их и тащил через весь лес. Положи я сюда сырых, мы бы сейчас сидели в дыму и дули на угли по очереди.

Валера натаскал сырого хвороста с берега и разложил его кольцом вокруг огня, сушиться. Это он сделал сам, без подсказки, и я подумал, что Валеру в лесу подгонять не надо.

Мясо я разделил на четыре части и одну отложил на утро. Ели молча. Мясо за ночь в дыму стало жёстким и горьким от копоти, а Валера жевал его так, будто ему было вкусно. Может, и было.

Воды из бутылки я дал каждому по нескольку глотков.

— А из ручья? — спросил Валера, глядя на воду. — Вода вроде чистая.

— Вроде, — согласился я. — А что выше по течению, мы не знаем. Может, там дохлая Танкетка в воде лежит. Терпи до лагеря.

Валера поморщился, но спорить не стал.

Святослав почти не ел. Сжевав свой кусок, он выпил воду и откинулся на валун. Иностранец снял с себя рубашку и, свернув, подложил ему под голову. Святослав что-то пробормотал, и иностранец кивнул так, как будто понял.

Солнце село. В лесу быстро стемнело, и скоро вокруг огня осталось светлое пятно, а за ним ничего.

— Караулим в две смены, — сказал я. — Первыми вы с ним, — я кивнул Валере на иностранца. — Я потом, до утра. Святослав спит.

— Он спит, — подтвердил Валера, оглянувшись. Святослав и правда уже спал, полусидя у валуна, подтянув здоровую ногу.

Иностранец понял без слов. Он сел по другую сторону огня, лицом к лесу.

Я лёг на землю у огня, но спать не стал.

Лагерь сейчас ужинает. Ольга сидит у огня со свистком, а Женя смотрит на Филиппа.

Про Киру с Зоей не знаю: может, они у настила, а может, к ним уже подсел кто-то ещё. Утром узнаю.

А Тамара, может быть, где-то здесь, ниже или выше по ручью, и так уже неделю.

Ладно, Кром. Думать будешь утром, а сейчас карауль.

Когда я решил, что до моей смены осталось около часа, я сел и развязал пакет с личинками. Я ел их по одной и не торопился, выжидая после каждой. Сырые были скользкими, с тем же привкусом ореха с молоком, и я старался о них не думать. От личинок Севы зрение приходило быстрее, чем от наших, примерно через час. Значит, как раз к смене.

Я завязал пакет и снова лёг.

Когда огонь прогорел до углей, Валера тронул меня за плечо.

— Твоя очередь, — шепнул он. — Всё тихо, только ручей шумит.

— Ложись, — сказал я.

Он лёг у огня рядом с иностранцем, и тот, кажется, уснул сразу.

Я сел у валуна и подождал.

Зрение пришло, как всегда, вдруг. Угли сразу стали резать глаза, и я отвернулся от них и отошёл в темноту, к ручью. Лес вокруг стал виден весь, как днём, до последнего ствола, и вода в ручье до камней на дне. Свет был серый, без красок, но видно было далеко, до самого поворота ручья.

Я посмотрел вниз по течению, туда, где кончались кошачьи следы, и никого не увидел. Вверх по ручью тоже было пусто.

Потом я повернулся к лагерю. У прогоревшего огня спали Валера и иностранец. Святослав спал у валуна, в стороне от углей, запрокинув голову на свёрнутую рубашку.

Я посмотрел на него и замер.

На груди у Святослава сидел паук с ладонь.