Первой заговорила Аня.

— Стоп, — сказала она. — Подождите, Филипп. С чего вы взяли, что вспышка от него?

Филипп повернул к ней голову.

— Что значит «с чего»? Я же сказал…

— Вы сказали, что сверкнуло, когда вы были на трапе, — перебила его Аня. Она говорила быстро, и щёки у неё покраснели. — Сверкнуло, когда вы ещё до рубки не добежали и его не видели. Откуда вы знаете, что это от него?

— Он был в рубке, — упёрся Филипп.

— А я была на верхней палубе, у перил, — Аня встала. — Я скалодром закрывала и вышла к перилам. Вспышку я видела во всё небо, понимаете, сверху и со всех сторон. Если бы это в рубке что-то сверкнуло, я бы видела, что в рубке. А оно было везде.

— Ты была на палубе, — отмахнулся Филипп. — Ты могла не понять, откуда.

— Я в каюте была, — вступила в диалог Ольга. Она так и держала руку на плече у Димы. — В каюте, внизу, Дима уже почти спал. И в иллюминаторе была яркая белая вспышка, на всё окно. В иллюминаторе, Филипп. Я же рубку из каюты не видела. Как я могла видеть вашу рубку из каюты?

— Мы тоже видели, — Женя поднял руку, как на уроке, и тут же её опустил. — Мы с Инной были в каюте, кажется, на другом борту. Вспышка была в окне. Я, возможно, путаю детали, но вспышку я помню совершенно точно. У Инны так же.

— Так же, — подтвердила Инна, не отпуская запястья Филиппа.

— А мы с Дианой на корме были, — покраснев выпалил Сева. — Репетировали там, в общем, что её папе скажем. И тут белая вспышка, и сразу ударило. Мы на корме были, а рубка же на носу? Она же на носу, да?

— На носу, — сказала Аня.

— Ну вот, — Сева кивнул. — Мы её вообще не видели, рубку. А вспышку видели.

— В баре тоже было видно, — неожиданно сказал Валера. — Мы сидели там с Ритой, у окон в пол. Всё побелело сразу, все окна.

— Точно! Все окна, — повторила Рита. — Я ещё бокал уронила.

Филипп слушал их и молчал. Он переводил взгляд с одного на другого, и по лицу было видно, что у него перестало сходиться.

Я тоже слушал. Об этом я знал давно: каждый, кого я сюда приводил, рассказывал одно и то же. У всех была вспышка с ударом, а за ней провал до воды или песка. Но я впервые слышал, как они говорят это все вместе и все одному человеку.

И получалось, что вспышку видели все, из каждого угла лайнера. Её видели с кормы и из бара, а ещё из каюты и с верхней палубы.

Из одной рубки так не светит. Светилось, выходит, всё небо.

— Это ничего не меняет, — сказал Филипп. Говорил он уже с трудом, но упрямо. — Пусть вспышка была везде и я не знаю откуда. Может у него были ещё сообщники. Но с капитаном он дрался, я это видел. И ударили меня сзади, этого я тоже не придумал.

Вот тут я и решил вмешаться.

Про драку я ничего сказать не мог: я её не помнил. А про удар сзади мог. Его рану я видел раньше всех и разглядел её так, что до сих пор помнил до мелочей.

— Филипп, — сказал я. — Дай посмотреть твой затылок.

Филипп повернул ко мне голову. Поворачивал он медленно, чтобы его не повело.

— Зачем?

— Ты говоришь, тебя ударили сзади. Я хочу посмотреть, чем именно.

— Я сказал чем.

— Ты сказал «может, веслом». Рана у тебя на голове, и по ней видно лучше, чем по памяти.

Филипп сжал губы. Он смотрел на меня так, будто я просил его подставить затылок второй раз.

— Смотри, — сказал он наконец. — Мне скрывать нечего.

Инна отпустила его запястье.

— Вам нельзя резко наклоняться, голова закружится, — сказала она. — Я подержу вас за плечи, а вы наклоняйтесь медленно, пока я не скажу «хватит».

Филипп начал наклоняться. На полпути его повело вбок, и Инна удержала его, чтобы он не завалился.

— Хватит, — сказала она. — Так и сидите.

Я опустился на колено у настила и раздвинул ему волосы на затылке.

Рана подживала. Узлы из его собственных седых волос, которыми я её стянул в первые дни, ещё держались, и под ними края сошлись в неровный розовый рубец со спичку длиной и в нитку шириной. Сбоку, где Инна вскрывала гнойник, было ещё открыто. Края у рубца были рваные и шли зигзагом. Я провёл пальцем выше, к макушке, и не нащупал вмятины или бугра.

В тот день, когда я нашёл рану в волосах под солью, она была узкая и рваная. Края у неё разбухли, а кровь шла слабо. Ни синяка во весь затылок, ни шишки вокруг не было.

— Смотрите сюда, — сказал я и не стал понижать голос. — Все смотрите, кто хочет.

Подошли Валера и Стас. Остальные вытянули шеи, а Женя заглянул из-за плеча Инны.

— Рана узкая, со спичку длиной, — сказал я. — Края рваные, зигзагом, значит, кожу здесь рассекло об угол. Если бить сзади веслом или палкой, бьёшь плашмя. От плоского удара кожа лопается широко и вырастает шишка на полголовы. Бывает, что ещё и синяк с ссадиной. Тут ничего этого не было, я его сам нашёл и всё видел.

— Я тоже видела, — отозвалась Инна. — Я её чистила потом, когда там гной собрался. Края рваные, а вокруг ни отёка большого, ни ссадины, как будто ударился об угол чего-то твёрдого.

— Аня, — позвал я, не поднимаясь. — Ты говорила, что после вспышки качнуло.

— Качнуло так, что я еле на ногах устояла, — сказала Аня. — Я за перила схватилась, а то бы упала. А потом второй удар, и всё.

— Вот, — я наклонился к Филиппу сбоку. — Ты открыл дверь в рубку и шагнул. И в эту секунду пришёл второй удар, и судно тряхнуло так, что люди на палубе падали. Тебя бросило назад, затылком о край двери или о косяк. Там, в рубке, много чего железного и с углами. Тебя приложило о корабль, Филипп. Весло тут ни при чём, и сообщник тоже.

Я отпустил его волосы, и Инна помогла ему откинуться обратно на тент.

Филипп долго молчал. Он трогал затылок пальцами, нащупывая рубец, и смотрел куда-то мимо меня.

— Ты этого знать не можешь, — выговорил он, и по голосу было слышно, что сам он уже не уверен.

— Знать не могу, — согласился я. — Я вижу рану. А по ране выходит так, как я сказал.

Про сообщника он больше не заговаривал. Отняв руку от затылка, он положил её на колено и снова поднял на меня глаза.

— Ладно, пусть меня ударило о дверь, — сказал Филипп. — И вспышка пусть была везде. Я не знаю, что это было, и никто тут не знает.

Он перевёл дух.

— Но я знаю другое. Он дрался с капитаном в рубке. Это я видел своими глазами, и этого никто из вас не опроверг. Если он вечером пролез на мостик и дрался с капитаном, старшим у вас он быть не может. Это первое.

Он поднял палец, как на разборе.

— Второе. Я старпом и на этом судне отвечал за людей. На берегу экипаж отвечает за пассажиров, пока их не заберут, так заведено. Из экипажа здесь я и Аня, и по должности я старше. Значит, старший здесь я.

— Из экипажа, — хмыкнула Аня возле настила. — Филипп, я на скалодроме детей страховала. Какой из меня на берегу экипаж.

Все снова посмотрели на меня. Я видел их лица и понимал, что сейчас от меня ждут. Кто-то ждал, что я начну оправдываться, а кто-то, что рявкну и поставлю старпома на место. Валера, наверное, ждал и того и другого, чтобы посмотреть, как я это сделаю.

Оправдываться мне было не в чем. Рявкать на Филиппа я не собирался: он меньше часа назад очнулся и держался за край настила, чтобы не упасть.

Значит, надо было рассказать им то, что я знаю. Знал я, правда, немного.

— Слушай меня, Филипп, — сказал я. — И вы все тоже слушайте, раз уж собрались.

Я встал, чтобы меня было видно всем, и отряхнул колено.

— Лайнер я совсем не помню, ни как садился, ни где была каюта, — сказал я. — Что я там делал всю дорогу от Дубая и что было в ту ночь, тоже не помню. Помню, как очнулся в воде, а до этого пустота. Ольга знает, я ей говорил ещё в первые дни.

Ольга кивнула, не убирая руки с плеча Димы.

— Говорил, — подтвердила она. — Он мне сразу сказал: лайнер не помню, дом помню.

— Так что если я и был в рубке, — продолжил я, — то зачем я туда полез и почему сцепился с капитаном, я не знаю. Может, капитан мне что-то сказал, а может, я ему. Хотел я там что-то сделать или, наоборот, остановить, я не знаю. Тут я тебе не помощник, Филипп. Я тебе даже не могу сказать, что ты ошибся. Может, и не ошибся.