Я присел и потрогал края. Пластик был толстый, в палец, и пробить его просто так было нельзя. Его пробило камнем, и, судя по вмятине, со всей силы: шлюпку подняло волной и бросило днищем на камень. Сколько раз её так бросало, пока она тут лежит? Неделю, если не больше, каждый прилив волна поднимала её и роняла. Чудо, что она вообще одним куском.

На этой посудине никто никуда не поплывёт. Это я понял сразу, и мне стало жаль Ольгу, которая вчера смотрела на Диму и думала о Мадагаскаре.

— Можно заделать? — спросила Аня.

— Чем? — Леонид постучал по днищу костяшками. — Листом лопуха?

— Я не тебя спрашиваю.

— Заделать нечем, — сказал я. — Смолы нет, лишней ткани тоже. А если и заделаем, она развалится на первой волне: всё днище в трещинах.

Аня помолчала. Ей, видно, тоже хотелось домой на этой шлюпке.

— Надо заглянуть внутрь, — добавила она. — Там аварийный ящик с водой и едой, а ещё в нём аптечка и ракеты. На каждой шлюпке такой есть.

Аптечка, вот это было бы дело.

— Где он? — спросил я.

— Под сиденьем у кормы. Если она кверху дном, то ящик сейчас сверху, под днищем, только его не достать. Надо её приподнять.

Мы с Леонидом взялись за борт с той стороны, где он лежал в песке. Шлюпка была тяжёлая, и с первого раза мы её даже не сдвинули. Выругавшись сквозь зубы, Леонид переставил ноги и потянул снова. Борт поднялся на ладонь, потом ещё. Аня подсунула под него камень, потом камень побольше.

— Ещё немного, чтобы я пролезла, — скомандовала она.

— Пролезешь, ты тощая, — прохрипел Леонид.

Мы еще подняли борт. Подложив третий камень, Аня легла на песок и ужом пролезла внутрь. Я слышал, как она там возится и стучит чем-то пластиковым.

— Андрей, — позвала она изнутри. Голос у неё был глухой. — Тут открыто.

— Что открыто?

— Ящик открыт, защёлки откинуты. А внутри пусто.

— Совсем пусто?

Она помолчала, шурша.

— Совсем. Воды и еды там нет, а аптечку с ракетницей я тоже не нашла, тут только вот это.

Она вылезла задом, в песке по самые локти, и протянула мне на ладони обрывок блестящей обёртки. На нём была картинка с печеньем и чужие буквы, а чьи, я так сразу и не разобрал.

— Аварийные галеты, — пояснила Аня. — Их там пачек десять было, и никто их есть не мог, они как картон.

Я повертел обрывок в пальцах.

Ящик открыли руками: защёлки откинуты, крышка цела. Волна бы его разбила. Еду из ящика унесли, и воду тоже. Значит, тут были люди. Пришли они уже к перевёрнутой шлюпке или приплыли на ней сами? Если приплыли сами, когда шлюпка была ещё целая, то куда пошли? А если пришли потом, откуда знали про ящик?

— Про ящик пассажиры не знают, — сказала Аня. Она отряхивала песок с локтей и смотрела на обрывок у меня в пальцах. — Его снаружи не видно, он под сиденьем.

— Значит, либо экипаж, либо кто-то залез внутрь и выгреб всё, что нашёл, — сказал я. — Это я и хочу понять.

Одна обёртка мне ничего не объясняла, и я убрал её в карман. Надо было посмотреть, что осталось на берегу.

— Леонид, опускаем, — сказал я.

Мы опустили борт на камни. Леонид выпрямился и потёр поясницу.

— Тяжёлая, зараза.

— Тяжёлая, — согласился я. — Поэтому никто её и не унёс.

Святослав всё это время стоял в стороне и смотрел на берег. Шлюпка его не интересовала. Я подошёл к нему.

У воды следов не было. Прибой заходил сюда дважды в день и смывал у камней всё до гладкого песка. Если неделю назад тут кто-то и ходил, вода всё стёрла.

Я пошёл вверх, к лесу.

Выше линии прибоя песок был сухой и рыхлый. Там, где начиналась трава, я их и увидел.

Два следа шли рядом от шлюпки к опушке. Я опустился на корточки и стал смотреть.

Первый след был босой. Нога у была небольшая и узкая, и пальцы отпечатались чётко. Шагала коротко и неровно: одной ногой ступали уверенно, а другую чуть подволакивали, и за ней в песке тянулась мелкая борозда. Человек шёл сам, но тяжело: то ли нога болела, то ли сил уже не было.

Другой след рядом был крупнее и глубже: этот человек был тяжелее. Подошва оставила в песке поперечные полосы ёлочкой, как у ботинок. Шаг у него был шире и ровнее, и шёл он, видно, без труда.

Этот второй шёл сзади. Я видел это по тому, как обутый след местами ложился поверх босого, сминая края. Он ступал туда, где она уже прошла, а значит, держался прямо за ней, почти вплотную.

Зачем идти за человеком так близко: чтобы подхватить, если упадёт, или чтобы не дать уйти в сторону? По следам этого не понять.

— Андрей, — тихо сказала Аня у меня за плечом. — Это ведь двое людей?

— Двое, — ответил я. — Одна босая, один в ботинках. Он идёт за ней.

— Почему «она»?

— Нога маленькая. Мужик с такой ногой бывает, но редко. Или карлик, но тогда шаг был бы короче.

Края следов уже осыпались. Сверху песок был сухой, и внутри следа, когда я ковырнул пальцем, тоже сухой. У свежего следа края острые, а эти оплыли. Оставили их ещё до позавчера, может, неделю назад или больше. Дождя тут, к счастью, не было, иначе я бы ничего не увидел.

Святослав подошёл, опираясь на сук, и встал рядом. Он смотрел на следы долго, не говоря ни слова.

Потом, сделав ещё шаг к лесу, он кряхтя нагнулся, и что-то поднял из травы.

Это была нитка с мелкими белыми и розовыми бусинами из ракушек. Нитка порвалась, и половина бусин с неё ссыпалась. Сама порвалась или кто-то дёрнул? Святослав держал её на ладони и молчал.

— Это Тамарин браслет, — выговорил он не сразу. Голос у него сел. — Она купила его там же, на рынке, где сумку, и тоже торговалась. Продавщица просила какие-то смешные деньги, а Тамара всё равно торговалась, из принципа. Я ей сказал: Тома, это же копейки. А она сказала, что там так принято, иначе продавцы обижаются.

Он сжал браслет в кулаке.

— Она жива, — заговорил он быстро. — Андрей, она жива. Она сама шла. Вы же видите, она сама шла.

— Сама, — подтвердил я. — Хромала, но шла на своих ногах.

Это было главное, и я хотел, чтобы он услышал это раньше всего остального. Тамара доплыла до берега и ушла отсюда своими ногами. Значит, неделю назад она была жива.

Про то, что за ней шёл кто-то в ботинках, Святослав мог догадаться и сам. Он и догадался.

— А кто с ней? — спросил он, глядя на второй след.

— Не знаю.

— Кто-то из экипажа? Кто-то, кто знал про ящик?

— Может быть, — сказал я. — А может, кто-то нашёл шлюпку и полез посмотреть, что в ней. Я не знаю, Святослав. Знаю только, что он шёл за ней и что шли они в лес.

Я сам не знал, что думать про этого второго.

Если он вёл её, чтобы помочь, почему не пошёл вдоль берега, где ровно и видно далеко? В лесу её искать труднее. И почему за неделю они ни разу не вышли к нашему дыму, хотя его видно с мыса? Аня видела его с той скалы, значит, видели и они, если были поблизости.

А если он её уводил, то от кого и куда?

Когда группа Валеры шла к нам по берегу, я издали насчитал десять человек, а вблизи вышло девять. Связано это со следом ботинок или нет, я не знал. Ничего с ничем я пока не связывал, просто запомнил.

Святослав выпрямился. Браслет он сунул в карман рубашки, а карман застегнул.

— Я пойду по следу.

Он сказал это спокойно, будто давно решил, и сделал шаг к лесу. Сук он упёр в траву прямо у чужого следа.

Я взял его за плечо.

Святослав остановился, но не обернулся.

— Пустите, Андрей.

— Не пущу, — сказал я. — Святослав, посмотрите на воду.

Он не посмотрел. Тогда я мягко развернул его за плечо.

Вода уже шла обратно. Камни, по которым мы пришли, стояли пока сухие, но у края мыса волна лизала нижние, и пена оставалась на них дольше, чем полчаса назад. Аня тоже это видела и переминалась с ноги на ногу, поглядывая то на воду, то на меня.

— Через полчаса там будет не пройти, — я кивнул на мыс. — Если сейчас уйдём в лес, то останемся по эту сторону мыса без еды и с одной бутылкой воды на четверых. А лес этот никто из нас не знает, и ночью в нём кто-нибудь да ходит, вы это знаете не хуже меня.