Уходить, не посмотрев яму, я не хотел. Если там что-то не так, лучше узнать это утром, чем вечером в темноте, когда я вернусь.

Стас сразу присел под деревом у края и потрогал землю, как вчера Валера.

— Плотно легла, — сказал он. — Утрамбовали. Чем?

— Хотел бы я знать, — ответил я.

Женя принёс доску и начал выгребать землю краем, как лопатой. Стас разгребал руками там, где доска не доставала. Я стоял в трёх шагах и держал руки за спиной.

Со стороны это, наверное, выглядело так, будто я прораб и руковожу. На деле я просто не хотел второй раз лететь спиной в дерево. У меня до сих пор после первого раза ныла грудина.

— Почему вы сами не копаете? — спросил Стас, не поднимая головы.

— Камни меня не любят, — сказал я. — Протяну руку, и меня отшвыривает. Женя видел.

— Видел, — подтвердил Женя. — Это было очень, как бы сказать, убедительно. Андрей летел метра три.

— Два, — поправил я.

Стас посмотрел на меня снизу, но спрашивать дальше не стал. Видимо, решил, что на этом острове лучше верить на слово.

Копали они долго: земля и правда легла плотно. Чтобы время не пропадало, я заговорил со Стасом о том, для чего он мне здесь нужен.

— Ты вчера ходил по площадке, — сказал я. — Что придумал?

Стас выпрямился, отряхнул ладони и посмотрел вниз, на лагерь. Видно было, что думал он об этом всю ночь.

— Шалаши по одному на двоих строить не надо, — сказал он. — Это долго, и много материала уходит. Нужен один длинный двускатный навес на всех, вдоль склона, вон от того камня до ската. Стойки ставим в два ряда через каждые два метра, а сверху перекладины. Крышу из веток и ваших листьев, лопуха. Пол поднять над землёй хотя бы на ладонь, на жердях: от гальки ночью тянет холодом, и от неё к утру все кашляют.

— Сколько стоек?

— Если на восемнадцать человек, то шестнадцать стоек и восемь перекладин, — он посчитал, загибая пальцы. — Две уже стоят, вчера поставили, это начало. А ещё нужны жерди на пол и на скаты. Всего штук сорок длинных палок.

— Женя рубит, — сказал я.

— Слышу, — отозвался Женя из ямы. — Сорок. Хорошо, что я сегодня никуда больше не иду.

— И верёвка, — продолжал Стас. — Много верёвки. Без неё каждую перекладину только на сучок класть, а это до первого ветра.

— Верёвку крутит Кира, — сказал я. — К вечеру что-то будет.

Стас кивнул и показал ниже по ручью, за камни.

— Ещё одно. Где у вас все ходят в туалет?

Вопрос был по делу. Пока нас было трое, никто об этом не думал. Потом семеро, потом девять, и каждый сам находил кусты. Теперь восемнадцать, и через неделю в кусты вокруг лагеря будет страшно ступить.

— Где придётся, — признался я.

— Так нельзя, — сказал Стас. — Нужна одна яма, подальше, шагов за пятьдесят от воды и ниже по склону, чтобы в ручей не стекало. Воду берём только выше лагеря, а моемся и стираем ниже. Иначе через неделю у всех будет понос, и ваша Инна не справится.

Тут он был прав как строитель: он первым делом думал, куда потечёт вода.

— Делай, — сказал я. — Как считаешь нужным. Людей дам вечером, когда вернутся охотники.

Стас коротко кивнул, и я увидел, что ему стало легче. Жена у него пропала неделю назад, а тут была работа, где можно все посчитать.

— Есть, — сказал Женя.

Он стоял на коленях на краю ямы и смотрел вниз. Я подошёл ближе, насколько решился, и тоже посмотрел.

Все пять камней, каждый с кулак, лежали на дне в рыхлом песке. Они светились так же, как в тот день, когда их откопали Кимы: ровным светом, будто внутри у каждого горел фонарик.

— Ничего не пропало, — сказал Женя. — Я пересчитал, их пять.

— Значит, никто их не брал, — сказал Стас. — Просто закопали.

Просто закопали. Кто-то таскал землю перед самым закатом, чтобы спрятать то, что и так никуда не денется. Зачем?

Чтобы не было видно? Камни светятся, а ночью свет видно издалека. Может, кто-то не хотел, чтобы его заметили. Кто, если не мы? Зверь, которому мешает свет? Или, наоборот, свет кого-то приманивает, и от него закопали яму?

Или кто-то из лагеря решил, что камни опасны, и спрятал их, не спросив. Тогда он должен был рассказать. А никто не рассказал.

Я посмотрел через плечо. Иностранец стоял у ручья, далеко, с пучком травы в руке, и смотрел на нас. Когда я обернулся, он не отвёл глаз, но и ближе не подошёл.

Вчера он дольше всех стоял над этой ямой. Спросить его я не мог: общего языка у нас нет. Показать ему руками «это ты закопал?» можно, но понять, что он ответит, я не смогу.

Отложим.

— Обратно закапывать будем? — спросил Женя.

— Нет, — сказал я. — Пусть будет открыто, хотя бы видно, что с ними. Стас, обнеси яму кольями, чтобы никто не свалился, особенно дети. И скажи всем: камни не трогать.

— Сделаю. Колья у меня будут из Жениных палок.

— Мне уже страшно, сколько у меня заказов, — сказал Женя, выбираясь из ямы. — Сорок жердей и колья.

— Справишься, — сказал я. — Ты сам говорил, что научился рубить.

— Я говорил «кажется», — уточнил Женя.

Стас взял палку и вбил её в землю у края ямы первым колом. Я ушёл вниз, к площадке, где меня уже ждали Аня, Зоя и Сева.

Зубочистку я взял себе, Сева взял пустую канистру на всякий случай, и мы пошли по берегу направо от ручья.

Шли вдоль воды, где песок плотнее. Аня шагала впереди легко, босиком ей было не привыкать, и Зоя держалась за ней шаг в шаг. Сева пыхтел с канистрой, а я замыкал и прикидывал, на сколько меня хватит.

Хватало пока неплохо. За неделю это тело научилось ходить, хотя на подъёмах всё ещё сбивалось с дыхания и требовало передышки. Я ему передышки не давал. Пусть привыкает.

Минут через десять я догнал Аню. Разговор, отложенный вчера, лучше было начать там, где никто не слышит.

— Расскажи мне про Филиппа, — сказал я. — Вчера ты сказала «строгий», и всё.

Аня пошла чуть медленнее.

— А что рассказывать? Начальник как начальник, — она пожала плечами. — Ходил и проверял, а если где непорядок, писал докладную. На меня тоже писал, когда я завязала страховку на стенке не по инструкции. Мне потом капитан выговор сделал.

— Обиделась?

— Ещё бы, — Аня фыркнула. — Я эту страховку тысячу раз завязывала. Но узел и правда был не тот.

Она замолчала, и какое-то время мы просто шли. Потом она сказала, не поворачиваясь:

— Я его видела в ту ночь.

Я ничего не сказал, просто шёл рядом и ждал.

— Скалодром был на верхней палубе. Я его закрывала, когда сверкнуло. Потом удар, всё качнулось, и люди побежали вниз, к шлюпкам. Я тоже побежала, а на лестнице меня толкнули. Это был он, Филипп. Все бежали вниз, а он поднимался, против всех, через ступеньку. Наверх, к рубке.

— В той рубашке, в цветах?

— Да, — Аня кивнула. — Я ещё удивилась: он никогда не ходил по кораблю не в форме. А тут в пляжной рубашке и бегом. Он меня даже не заметил. Оттолкнул и побежал дальше.

— А потом?

— Потом не знаю, — сказала Аня. — Я спустилась к шлюпкам. А потом второй удар, и я уже в воде.

Она смотрела вперёд, на берег, и в мою сторону не поворачивалась. Говорила она ровно, но мне показалось, что это не всё и что-то она оставила при себе. Не уверена в том, что видела? Или не хочет мне говорить? А может, мне просто показалось.

Филипп, значит, побежал в рубку. Зачем? Он не на вахте, в отпускной рубашке. Это его работа, когда на корабле беда, бежать туда, где решают? Или он знал что-то, чего не знали другие, и бежал проверить? А может, просто испугался, и ноги понесли не туда.

И почему, очнувшись, он посмотрел на меня и сказал, что я всех угробил?

Я сложил эти «почему» в одну кучу с остальными вопросами про лайнер. Куча за неделю набралась приличная.

— Спасибо, — сказал я Ане.

— За что? — она удивилась.

— За то, что рассказала.

Она пожала плечами и ушла вперёд, к Зое.

К стволу, под которым мы с Филиппом спали первые ночи, мы вышли за полчаса. Дальше начиналась полоса, куда прибивало всё с лайнера. Я надеялся, что со вчерашнего утра море принесло что-нибудь новое.