Я посветил вбок, туда, где Кимы бросали землю, когда копали. Там лежал рыжий отвал с комками глины. Теперь от него осталась низкая кучка, а вокруг была плотная утоптанная земля.

— Землю брали оттуда, — показал я. — Из отвала обратно в яму.

— Похоже, — согласился Валера. — Носили чем-то. Руками тут долго таскать.

Таскали, выходит, перед самым закатом, и никто в лагере не заметил. Хотя все были при деле: одни ставили стойки, а я у огня спорил с Аней. Под деревом можно было устроить хоть стройку.

Чем носили? Ведёрко весь день стояло у огня, а миски были на виду у Риты. Получалось, что ничем.

— А что за камни тут были? — спросил Валера. Он слышал как Дима про них говорил.

— Необычные светящиеся камни, — не стал юлить я. — Оттолкнули меня при первой встрече. Но других к себе подпускали. Нас они заинтересовали, но мы оставили их изучение до удобного случая.

Я повёл головнёй по кругу и увидел синих жаб.

Они сидели на краю засыпанной ямы у корня, бок о бок. Свет им не мешал: ни одна не дёрнулась.

Я узнал обеих по синеве в чёрных пятнах, потому что другой такой синевы на острове пока не видел. Одна жила на гнилухе над промоиной, сколько я её помнил. Вторую Кимы принесли с берега в миске, и я велел Жене с Димой посадить её к первой, чтобы сидели вместе.

Сидели они, выходит, хорошо. Даже переехали вдвоём, от гнилухи сюда, а это для жабы путь неблизкий.

— Так вы всё-таки подружились, — сказал я им. — Молодцы какие.

Жабы смотрели на меня и не моргали.

— О, — сказал Валера за моей спиной. — Вот и ужин.

Он шагнул мимо меня и нагнулся к ближней, протягивая руку. Я перехватил его за запястье. Рука у него была твёрдая, и держать её пришлось как следует.

— Не ешь синюю жабу, — сказал я.

Валера посмотрел на меня, потом на мою руку у себя на запястье.

— Ты чего, Андрей? Я ж не сырую. Испечь в углях, и всё.

— Ни сырую, ни печёную. У нас правило: синее в рот не берём. Никакое, нигде.

— Да я жаб всяких видел, — он не вырывался, но и руку не опускал. — У меня на кордоне такие под каждым пнём сидели. Ну, не такие, бурые. А эта мясистая, гляди. Тут на двоих детей суп.

— Бурых я тоже видел, — сказал я. — А синих тут никто не пробовал. И пробовать мы будем что угодно, только не синее.

— Почему?

— Не знаю, — честно ответил я. — Пока всё синее здесь оказывалось с подвохом. А людей у меня теперь восемнадцать, и пробовать синее я никому из них не дам.

Валера помолчал. Потом опустил руку, и я его отпустил.

— Яркое — значит, ядовитое, — сказал он, выпрямляясь. — Это любой пацан у нас в деревне знает. Жрать охота, вот и забыл.

— Охота всем, — сказал я. — Завтра что-нибудь придумаем.

Сказал я это спокойно, а сам ещё не знал, что именно придумаем. Думай, Кром, до утра есть время. Еды на утро не было. Две рыбы, которые принёс Дима, уходили сегодня детям.

Я снова посмотрел на жаб. Ближняя мигнула нижним веком, один раз, и опять застыла.

— Ну, — спросил я у неё, — может, вы видели, кто тут копал?

Жаба ничего не ответила. Валера хмыкнул.

— Ты всегда со зверями разговариваешь?

— Со всеми, кто слушает, — ответил я. — Они хотя бы не спорят.

Он хмыкнул ещё раз, уже веселее.

Теперь надо было решать с ямой. Раскопать её прямо сейчас, при одной головне? Камни меня отбрасывают, стоит протянуть к ним руку. Это я проверил совсем недавно и повторять не хотелось. Значит, копать будет кто-то другой. А чужие руки в темноте, рядом со светящимися камнями, которые неизвестно что умеют… Не нравилась мне эта идея. Утром будет светло, и я хотя бы увижу, кто что делает.

К тому же камни никуда не делись: если бы их вынули, зачем потом закапывать пустую яму?

Хотя вопрос был хороший. Зачем вообще закапывать?

Я отложил его до утра, потому что ответа на него у меня не было.

— Копать будем утром, — сказал я Валере. — А сейчас поставим здесь человека.

— Чего ждать? — Валера кивнул на головню. — Свет есть, руки есть. За час выкопаю.

— Будем знать утром. Эти камни меня один раз уже отбросили, когда я к ним потянулся, и я до сих пор не понял, как они это делают. Пускать к ним чужие руки в темноте я не стану. Утром хотя бы увижу, что с тобой происходит, если они и тебя не полюбят.

Валера посмотрел на засыпанную яму, потом на меня.

— Ладно, — сказал он. — Твой лагерь, твои камни. Но я бы копнул.

Мы вернулись к огню. Женя сидел над своей доской и что-то в ней поправлял.

— Кто у тебя первый? — спросил я.

Женя провёл пальцем по столбику.

— Сева и Кира, первая смена.

— Сева, — позвал я. — Ты сегодня дежуришь у дерева, у старой ямы. Кира у костра.

Сева вскочил так быстро, будто его уже в чём-то обвинили.

— А что там? Я ничего не трогал, честное слово, я туда даже не ходил сегодня.

— Знаю, что не трогал. Кто-то закопал яму. Смотри, кто подходит, и ничего сам не трогай. К камням не лезь, к жабам тоже.

— К каким жабам? — не понял Сева.

— Там две синие сидят. Их не трогать.

— Хорошо, — сказал Сева и тут же переспросил: — А если они ко мне полезут?

— Не полезут, — пообещал я. — Им и без тебя хорошо.

Он, оглядываясь, ушёл к дереву. Я сел у огня рядом с Димой, и он, не спрашивая, придвинулся ко мне.

— Нашли, кто закопал? — спросил он шёпотом.

— Утром найдём, — ответил я. — Спи давай.

Это «найдём» я тут же поправил про себя: найдём, если повезёт. А потом устроился поудобнее и уснул. Проснулся как от толчка. Внутренний будильник работал исправно и я спал ровно столько, сколько сам себе отмерял.

Мой черёд был последним, перед рассветом. Я сменил Леонида у дерева, когда над лесом посерело небо.

— Никого, — сказал он, зевая. — Жабы твои посидели ещё немного, потом ушли. Куда, не видал.

— А кто их видал? — спросил я.

— Сева. Говорит, ушли вдвоём, в кусты, — Леонид потянулся так, что хрустнуло в плечах. — Ты им ещё имена дай.

— Подумаю, — пообещал я.

Земля над ямой лежала так же ровно, как вечером. Никто к ней ночью не подходил, если верить двум сменам. Я посидел у корня до света и сверху смотрел на лагерь.

Восемнадцать человек спали кто где: кто под скатом и в шалашах, а кто прямо на досках у огня. Святослав дремал сидя, но каждый раз, когда огонь проседал, открывал глаза и подкладывал ветку. Дым шёл вверх ровным столбом.

Утром первым делом я позвал Инну к больным.

Начали с Филиппа. Инна положила ладонь ему на шею, подержала и переложила на лоб.

— Жара нет, — сказала она. — Ночью ещё был, а к утру совсем ушёл.

Она повернула Филиппу голову набок и посмотрела рану. Из неё сочилось светлое, без желтизны, и края уже не так топорщились.

— Чистая, — сказала Инна. — Гной больше не собирается. Ещё день пусть будет открытой, потом посмотрим.

— В себя не приходил?

— Нет, — Инна отвела глаза от раны. — Пьёт, когда ложку подношу, и глотает, а глаз не открывает. Андрей, я не знаю, почему он не просыпается. Жара нет, раны чистые. Может, это голова. Может, ему просто надо долго спать. Я правда не знаю.

— Я тоже, — сказал я. — Поим и ждём.

Худой Филипп лежал на настиле, и борода у него за неделю отросла ещё на палец. Сколько он так пролежит, день или неделю, никто не знал. И что он скажет, когда очнётся, я тоже не знал.

С Миланой было веселее. Она проснулась раньше отца и сидела у него на коленях, требуя есть.

— Лоб холодный, — Инна потрогала её, а потом заглянула ей в рот. — Язык розовый. Жар ушёл, Стас. Вот теперь можно кормить, только понемногу: рыбный отвар, когда будет рыба, а саму рыбу на другой день.

— А когда будет рыба? — спросила Милана.

— Скоро, — сказал Стас и посмотрел на меня.

Я кивнул: спорить при ребёнке не стоило. Только отвечать за это «скоро» теперь предстояло мне.

Святослав сам вытянул ногу, не дожидаясь, пока к нему подойдут.

— Смотрите, — сказал он. — Вчера дёргало, сегодня меньше. Я, знаете, старый полевик, на мне всё заживает, как на собаке. Жена говорит, — он запнулся и поправил себя: — говорила, что на мне и гвоздь зарастёт.