— Твой лагерь, — хрипло сказал он и отвернулся к морю. — Твои балласты.

— Наши, — поправил я.

Он хмыкнул и ничего не ответил.

Мы вернулись. Девять человек смотрели на нас, и я видел, что они поняли, о чём мы говорили. Стас прижимал к себе девочку, а Святослав смотрел в песок.

— Идём все, — сказал я Валере. — Лагерь у ручья, до него полчаса ходу, и по дороге не кричать. Мужчины по очереди несут ребёнка и помогают Святославу. Леонид, возьми деда под руку.

Леонид посмотрел на меня, потом на Святослава. Подошёл, сунул дубину себе за пояс шорт и подставил старику локоть.

— Держитесь, батя, — сказал он. — Только не висните, я вам не трамвай.

Святослав взялся за локоть так, будто его пригласили на вальс.

Мы пошли назад, к ручью. Я шёл впереди и пару раз оборачивался, будто проверял, не отстал ли кто. На самом деле я смотрел на берег за ними и на опушку.

Песок был пустой, и опушка тоже.

До ручья мы шли дольше получаса.

Святослав висел на Леониде, хотя тот просил не виснуть, и через каждые сто метров останавливался перевести дух. Стас отдал девочку Валере только раз, на полпути, и через пять минут забрал обратно. Остальные шли за мной молча, держась поближе к воде, где песок был твёрже и не так тормозил.

По дороге я рассказал Валере, как у нас всё устроено: про огонь, который нельзя терять, потому что спичек больше нет, и про ручей, где мы берём воду и кипятим её. Про правило проб и про тишину он слушал внимательнее всего.

Вопросов Валера задавал мало, но каждый был по делу.

— Зверь, который отвечает на крик, далеко? — уточнил он потом.

— Не знаю, — честно сказал я.

У ручья мы свернули вверх по промоине, и сразу открылся весь лагерь.

Первым нас увидел Дима.

Он стоял у костра с охапкой веток и, разглядев, сколько людей идёт за мной, уронил их себе под ноги. Постоял, глядя на нас круглыми глазами, и я видел, как у него шевелятся губы.

— Девять, — доложил он, когда мы подошли. — Дядя Андрей, их девять!

— Девять, — согласился я.

Вот и Дима насчитал девять. Мой десятый ему на глаза не попался.

Ольга сидела у ската и, увидев нас, начала вставать, держась рукой за стойку. Сева бросил жердь, которую тесал, и шагнул к шезлонгу, к Диане. Встал перед ней так, чтобы закрыть её собой от чужих. Диана поджала ноги и смотрела на новых поверх его плеча.

Из шалаша с топором в руке вылез Женя. Протёр очки краем майки и, надев их обратно, пересчитал нас ещё раз, шевеля губами, как Дима.

Инна вышла последней из-под ската. Посмотрела на Стаса с девочкой на руках, на Святослава, который висел на Леониде, и пошла прямо к ним, вытирая руки о шорты.

— Кто болеет? — спросила она.

— Ребёнок и старик, — ответил я. — У остальных ноги ободраны.

Новые стояли кучей у края площадки и смотрели на всё сразу, а дольше всего на огонь и на дядю, который лежал под скатом с закрытыми глазами. Женщина, державшая Валеру под руку, увидела Моргунов над скатом и зажав рот ладонью тихо ахнула.

Все три Моргуна уставились на неё с ветки и разом моргнули.

— Это Моргуны, они не кусаются, — сказал я. — Если испугаются, превращаются в камень. Не трогайте их, и они вас не тронут.

— В камень, — повторила женщина сквозь пальцы.

— Сами увидите.

Разговоры подождут. Первым делом надо было посмотреть всех раненых, пока они не разбрелись по лагерю и не начали делать что попало.

— Раненые к огню! — сказал я. — Все, у кого что-то болит, садятся сюда, на гальку. Снимайте, у кого что на ногах. Покажите мне ступни, плечи и всё, что порезано. Инна, ставьте воду.

Инна уже ставила на угли ведёрко.

Первой я взял Милану.

Стас сел на гальку и положил дочку себе на колени. Она не плакала, и это меня беспокоило больше всего: ей плохо, а она лежит тихо и смотрит мимо.

Язык у неё был сухой и белый. Я оттянул кожу у неё на руке и отпустил. Складка медленно расправлялась.

— Она что-нибудь ела после ракушек? — спросил я.

— Нет. Ничего не хочет.

— И не надо. Сейчас ей нужна тёплая кипячёная вода, и только по глотку. Дали глоток, считаете до ста, потом следующий. Если вырвет, ждёте подольше и начинаете заново. Больше глотка за раз не давайте, даже если попросит.

Стас слушал, не отрывая от меня глаз.

— По глотку, до ста, — повторил он. — Понял.

— Дима, — позвал я. — Неси бутылку с остывшей водой. И намочи в ручье тряпку.

Дима сорвался с места.

Мокрую тряпку я положил девочке на лоб, а бутылку отдал Стасу. Стас поднёс горлышко к губам дочки и, когда она сделала глоток, начал считать шёпотом.

Дальше был Святослав.

Леонид усадил его на гальку у огня и отошёл, обтирая руку о шорты, будто старик его испачкал. Святослав вытянул ногу.

При дневном свете рана выглядела хуже, чем на берегу. Краснота расходилась от краёв на палец во все стороны, и кожа вокруг была горячая. Гноя пока не было, но если ничего не делать, через день-два он пойдёт.

— Промыть кипячёной, сколько не жалко, — у меня за плечом рассказала Инна. — А потом смотреть, не пойдёт ли гной. Шить нельзя: рана грязная, и зашьём внутри грязь.

— Я и не собирался шить, — сказал я.

— Я знаю. Это я ему, — она кивнула на Святослава.

— Благодарю, — серьёзно ответил тот. — Я и не просил.

Инна поливала из миски, а я вычищал ногтем песок и мелкие осколки ракушек, засевшие в краях. Святослав не издал ни звука, только сжал палку обеими руками и смотрел в небо, пока я не закончил.

Остальных я смотрел быстрее.

Валера показал мне ступни сам, без просьбы, и у него они были лучше всех: обмотки спасли. У женщины, державшейся за него, на обеих ногах вздулись пузыри, и один лопнул. У двух похожих женщин были порезы, а у младшей ещё и колено, сбитое до мяса, но корка на нём держалась и из-под неё ничего не текло. Девушка в синей рубашке показала мне руки: ладони были в мозолях, и мозоли старые, ещё до острова. Ступни у неё были целые.

— Я на лайнере босиком не ходила, — сказала она, увидев, куда я смотрю. — А тут уже привыкла.

Иностранец к огню не пошёл.

Он сел на корточки в стороне, у края площадки, и смотрел, как я осматриваю других. Когда я махнул ему рукой, он издали показал мне ступни, повернув их к огню подошвами. Порезы на них были, но мелкие.

Я кивнул ему, и он кивнул в ответ.

— Ноги всем промыть и сушить без тряпок, — сказал я. — Обгоревшие плечи держать в тени.

Таких набиралось человек семь, а места под скатом было на троих, но это был уже следующий вопрос.

Когда я выпрямлялся, ко мне подошел Дима и потянул меня за край шорт.

— Дядя Андрей, — сказал он вполголоса. — А мы с дядей Женей рыбу наловили, четыре штуки, они в холодосе.

— Когда успели?

— Когда вы ушли. Дядя Женя шалаш делал, а потом мы пошли к корню, и он острогой, а я загонял. Четыре, — повторил он, и видно было, что он гордится и ждёт, что я тоже обрадуюсь.

Четыре мелкие рыбы на восемнадцать человек.

— Молодцы, оба, — сказал я. — Без вас было бы ноль.

Дима засиял.

Две рыбы, если их сварить в ведёрке с водой, дадут похлёбку. На каждого выйдет по нескольку глотков, а рыба со дна пойдёт больным. Наесться этим нельзя, но горячее в животе будет у всех. Две другие пусть лежат в холодосе до вечера, на ужин детям.

У Стаса на руках Милана открыла глаза и показала пальцем на куст у промоины, где висели тёмно-красные ягоды.

Дима заметил это раньше меня.

Он сорвался с места, подбежал к кусту и встал перед ягодами, растопырив руки.

— Нельзя! Это ягоды Чебу, людям их нельзя, их ещё не проверяли! У нас новое первым пробует дядя Женя, и потом ещё полдня ждать надо.

Милана опустила руку и посмотрела на него.

— Я только посмотреть, — тихо сказала она.

— Все так говорят, — ответил Дима. — А потом в рот.

Стас покачал головой, и Милана отвернулась от куста.

Чебу всё это время сидел у ската на своей подушке и разглядывал по очереди новых, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, и уши у него ходили. Дольше всего он смотрел на иностранца, я это заметил. Тот сидел на корточках в стороне.