Я начал считать их, когда они подходили, и досчитал до девяти.

Посчитал ещё раз, уже не торопясь, по одному. Опять вышло девять.

Издали я видел десять. Я это помнил точно. Но возможно, кого-то посчитал два раза. Всякое может быть.

Я посмотрел им за спины, вдоль берега до самого поворота, и песок там был пустой. На опушке тоже никого не было.

Против солнца, издали, кучей, когда один несёт другого, можно насчитать сколько угодно. Ребёнок на руках у взрослого мог сойти за двоих, и тогда всё сходится.

Сходится, только мне это не понравилось.

Вслух я ничего не сказал. Отложил, как откладывал всё, что не горело прямо сейчас.

— Это всё? — спросил я у Валеры. — Больше никого с вами нет?

— Все тут, — ответил он. — Кто по дороге прибился, всех привели.

Значит, девять, и десятого он не знает. Или знает и молчит, только для этого у меня не было ни одной причины, кроме собственного счёта.

Мужчина с девочкой подошёл ко мне вплотную и первым делом спросил:

— У вас телефон есть? Хоть какой-нибудь. Хоть разбитый. Вы уже связались с помощью?

Я на него посмотрел.

Телефон.

Семь дней я об этом не думал. Свои карманы и карманы дяди я проверил в первый же день и увидел, что телефона там нет, как увидел бы, что нет документов. Это была вещь в чужом кармане, не больше. А что по телефону можно куда-то позвонить, мне в голову не приходило ни разу.

— Нет, — сказал я. — Ни у кого из нас нет.

Он посмотрел мне за спину, туда, где за лесом поднимался наш дым.

— А у вас там много людей? Может, у кого-то есть? Я понимаю, что скорее всего связи нет, но хотя бы спутниковый, у кого-то на лайнере точно были спутниковые…

— Нас девять, и телефона ни у кого нет.

Он кивнул, но было видно, что не поверил до конца. Поверит, когда сам всех спросит.

— Телефон, — Леонид за моей спиной усмехнулся. — Тут, друг, и розетки нет, куда его втыкать.

Мужчина на него даже не посмотрел. Он перехватил девочку поудобнее и прижался щекой к её голове.

— Стас, — сказал он мне. — А это Милана. Она горячая. Похоже у неё жар.

Я положил ладонь девочке на лоб.

Лоб был сухой и горячий, губы обметало. Девочка приоткрыла мутные глаза и снова их закрыла. От неё пахло кислым.

— Её рвало?

— С ночи. Три раза, — Стас говорил быстро и по порядку. — Мы ели сырые ракушки. Нам всем было плохо, но у взрослых прошло, а у неё нет. Вода не держится в организме. Я ей даю понемногу, она пьёт и всё обратно.

Сырые ракушки на жаре, через неделю после крушения. Удивительно, что плохо стало только ей.

— Сколько раз за сутки она писала?

Стас открыл рот и закрыл.

— Не помню, — признался он. — Утром. Кажется, утром.

Значит, обезвоживание уже есть, и дальше будет только хуже, если она не удержит воду. Пятилетний ребёнок теряет жидкость быстрее взрослого, а запаса у него меньше.

— В лагере есть кипячёная вода, — сказал я. — Будем поить тёплой, по чуть-чуть, чтобы не шло обратно. Донесёте?

— Донесу, — ответил он так, будто я спросил глупость.

Старик тем временем доковылял до нас и остановился, опираясь на палку двумя руками. Дышал он тяжело, но голову держал прямо. Рубашку с длинным рукавом он, видно, надел от солнца, и это было первое разумное, что я сегодня увидел на чужом человеке.

— Святослав, — сказал он и чуть наклонил седую голову. — Прошу прощения, что последним. Нога.

— Покажите.

Он не стал отказываться. Поднял ногу и поставил её пяткой на палку, чтобы мне было видно.

По голени снаружи шла широкая рваная рана сантиметров в десять. Глубокой она не была, зато края лохматились, как бывает, когда кожу не режут, а сдирают. Края покраснели и припухли, и кожа вокруг блестела. Гноя я пока не увидел.

— Когда это случилось?

— Позавчера. Полез на камни за ракушками и нога соскользнула, — он помолчал. — Ракушки там острые, как бритва. Я промывал морской водой.

— Правильно делали, — сказал я, хотя морская вода такой ране не поможет. — В лагере промоем пресной кипячёной.

Остальных я окинул взглядом, пока Святослав опускал ногу. У всех ступни были в порезах и ссадинах: кто-то обмотал их тряпками, кто-то шёл босиком прямо так. Плечи у всех обгорели. У одной из похожих женщин, у младшей, колено было сбито в кровь и покрылось коркой. Обычный набор, такой был и у меня в первый день.

Каждого я осмотрю потом. Сейчас было ясно главное: двое больных, а остальные с такими ногами в лес не пойдут.

Валера всё это время стоял рядом и смотрел на меня, а женщина держала его под руку. Теперь он шагнул ко мне.

— Слушай, Андрей, — сказал он прямо, глядя мне в глаза, и сразу перешёл на «ты». — Скажу как есть. Мы неделю сами по себе. Огня у нас нет, добыть мы его не смогли. Едим, что найдём, и вот, — он показал на Милану, — находим не то. Одна надежда была на ваш дым. Возьмёте нас к себе?

— А вы откуда такие красивые взялись? — Леонид шагнул из-за моей спины. — Неделю, значит, сами по себе. А дым наш когда увидели?

— Вчера утром, — Валера повернулся к нему.

— Вчера утром, — протянул Леонид. — А дымим мы каждый день. Что, раньше не видели?

— Там поворот и мыс, — ответил Валера, и голос у него стал жёстче. — Дым видно только с камней, если залезть. Вчера Аня полезла и увидела, — он кивнул на девушку в синей рубашке. — Ты к чему клонишь?

— Да ни к чему, — буркнул Леонид. — Интересуюсь.

— Интересуйся у них, — Валера кивнул на своих. — Вон пусть тебе ребёнок расскажет, как мы тут хорошо жили.

Девушка в синей рубашке, Аня, смотрела на Леонида спокойно и с интересом.

— Леонид, — сказал я.

Он замолчал.

Повода не доверять им у меня не было. Голодные, обгоревшие люди, у которых ребёнок не держит воду, а старик сдирает кожу о камни, лезут на скалы смотреть, нет ли где дыма. Ничего опасного в этом нет. Опасным здесь мог быть только тот десятый, а его я, скорее всего, насчитал сам.

— Минуту, — сказал я Валере. — Нам с Леонидом надо поговорить.

Леонид понял без слов. Мы отошли к самой воде и встали к ним спиной. Леонид наклонился ко мне, и говорил он тихо, хотя было видно, как ему хочется сказать громко.

— Парень, — сказал он. — Что я тебе полчаса назад говорил? Толк у нас от двоих, остальные балласт. Мы семерых еле тянем, ещё и этих двоих ночных на себя повесили. А теперь ты посмотри, — он, не оборачиваясь, мотнул головой назад. — Там ещё девять: девка с температурой да дед, который не ходит, а тёток я и считать не буду. И с негром этим непонятным. Чем ты их кормить будешь, рыбой у корня? Там на пятерых еле хватает, и то если повезёт.

Он говорил правду, и я это знал.

Еды у нас не было даже на прежних девятерых. Рыба приходила к корню, но всю ее брать было нельзя, иначе через три дня она бы кончилась. Личинки из гнилухи я берёг для ночного зрения, а ягоды Чебу ещё никто не проверил. На восемнадцать человек всего этого не хватит и на день.

А ещё эти девять придут со своим главным и своими порядками. Валера стоял там и ждал ответа, и было видно, что решать за своих он привык сам.

Всё это я видел, но решение у меня было одно.

У ребёнка обезвоживание, у старика рана, которая через пару дней загноится. Остальные неделю живут без огня на сырых ракушках и скоро начнут есть всё подряд. Оставить их здесь и уйти к себе в лагерь я не мог.

— Будет по-моему, и точка, — сказал я. — Мы забираем их к себе.

Леонид выпрямился и посмотрел на меня сверху. У него на скулах вздулись желваки, и он молчал, стиснув зубы до скрипа.

Я тоже молчал и ждал, что он скажет.

Он ничего не сказал, только смотрел на меня и прикидывал то же, что и я. Ящера он убил сам, о валун, и сила у него была, и дубина. А огонь был мой, и выживать в таких условиях я умел. Без этого он здесь неделю бы не прожил, и знал это с того утра, когда очнулся под скатом и пил из моих рук.

Я видел, что он понял, и больше мы об этом не говорили.