— Правильно сделал.

Ольга сидела у дяди с мокрой тряпкой в руке. Она не спала и смотрела на меня поверх Жениного плеча.

— Поймали, — сказал я им обоим. — Это напуганный молодой парень с лайнера. У него на берегу девушка, она беременная. Мы с Леонидом идём за ней.

— Сейчас? — спросила Ольга. — Ночью?

— Сейчас. Утром он может передумать, а она может уйти. Где их потом искать?

Женя поправил очки.

— Значит, так, — сказал он. — Я сижу половину ночи, потом бужу Инну и отдаю ей свисток. Свистеть, если кто-то идёт к скату. Если вас к утру нет…

— Если нас к утру нет, никуда не ходить. Сидеть здесь и ждать. Всем.

— Всем, — повторил он. — Понял.

Говорил он ровно, как на уроке, а свисток держал обеими руками.

Я подбросил в костёр две сырые ветки, чтобы Жене хватило до смены. Потом выбрал из кольца у огня ветки, которые просохли насквозь, и таких нашлось шесть. Концы я расщепил обломком и стянул каждый расщеп куском верёвки: верёвку Леонид днём принёс со старого берега вместе с досками. Шести должно было хватить. Из ямы с углями я достал головню потолще, такую, что тлеет до утра. Факелы связал пучком и повесил за спину, головню взял в левую руку и ушёл наверх.

Сева с Леонидом стояли там же, где я их оставил. Леонид держал парня за ворот, без грубости, но и без особого доверия.

— Отпустите, — сказал я. — Не убежит.

— Убежит, догоню, — отозвался Леонид, но ворот отпустил.

— А теперь рассказывай, — сказал я Севе. — Как ты видишь в темноте?

Он помолчал, потом зашуршал сумкой.

— Вот, — он сунул что-то мне в ладонь. — Это белые червяки такие, из гнилого дерева. Мы нашли у себя на берегу, там бревно лежит трухлявое. Я их ел от голода, есть было нечего. А ночью вдруг стал видеть.

В ладони у меня лежала толстая мягкая личинка. Я узнал её на ощупь раньше, чем он договорил, уже по тому, как она липла к пальцам.

Значит, у Севы на берегу есть третья гнилуха: мою над промоиной мы выбрали до дна, а вторую Леонид видел за поворотом старого берега. Похоже, гнилух на этом острове больше, чем я думал, так что и личинок хватит не на одну ночь.

— Сколько их у тебя? — спросил я.

— Много. Мы полную набрали. Она не ест, ей противно.

— Сумка её?

— Её, — он почему-то смутился. — Там ещё её вещи были, я выложил.

— Дай нам по шесть. Мне и ему.

Он отсчитал, шурша в темноте. Шесть я сунул Леониду в ладонь, а свои ссыпал в карман: руки мне были нужны под факел и головню.

— Как тогда, — сказал я Леониду. — По одной, со счётом. Я первый.

— Я помню.

— Через два часа начнёт работать, — сказал я. — До берега, наверное, не успеет.

— Тогда зачем? — спросил Сева.

— Чтобы было на обратную дорогу, — ответил я. — Факелов у меня на две дороги не хватит.

Я съел первую и начал считать. Леонид следом съел свою.

Я зажёг от головни первый факел, и мы пошли к ручью, оттуда в лес, как ходили с Женей. Сева шёл первым, за ним Леонид, а я замыкал с огнём: свет падал им в спины и в глаза никому не бил. Зрение Леонида ещё работало. Сева видел тоже: свои личинки он жевал всю дорогу, одну за другой. Мне хватало факела.

Факел я держал в правой руке низко, у колена. Света хватало на корни под ногами и на спину Леонида, а дальше было черно.

— Будьте настороже, — шепнул я Леониду в спину.

— Я всегда настороже, парень.

Это была правда. Я шёл за ним и видел, как он ступает: тяжёлый человек, а ветки под ним почти не трещали. Ходить по лесу ночью он умел, и этого я тоже раньше за ним не знал.

Я считал до трёхсот и ел следующую. Факел менял, когда тот догорал: новый зажигал от старого, а старый тыкал в сырую землю.

— Вы откуда плыли? — спросил я, чтобы не молчать. Молчание в лесу ему было тяжелее, чем мне.

— Из Дубая. Там посадка была. А плыли мы до Маврикия, у неё там родители живут.

— Отдыхать ехали?

— Нет, — он замолчал, и я подумал, что дальше не скажет. Но он сказал: — Мы за благословением ехали. Ну, к её родителям. Она беременная, а мы не расписаны, и её отец… он строгий, в общем. Мы решили, что приедем и скажем вместе, так проще. Она боялась, и я боялся. Мы всю дорогу репетировали, кто что скажет.

— А потом?

— А потом была вспышка, и как ударило, я даже не понял. Очнулся на песке, а она рядом. А дальше остров этот и вы.

Мы шли, и он рассказывал дальше, уже без моих вопросов. Ясно было, что за шесть дней ему не с кем было говорить, кроме неё.

— Она боялась к вам идти. Она читала книжки про кораблекрушения, там все звереют. Ну, едят друг друга даже. Я говорю: пойдём к ним, у них огонь, я видел мальчика. А у неё истерика. Каждый раз, как я заговорю. Она кричит, трясётся, за живот хватается. А я боюсь, что у неё выкидыш будет. Я читал, что бывает от нервов.

— Бывает, — сказал я.

— Вот. И я перестал говорить. А есть хотелось. Ей же надо есть, ей больше всех надо. Ну, я и… взял. Я не для себя, честное слово. Я для неё.

Впереди хмыкнул Леонид.

— Сам-то пожрал небось.

Сева споткнулся на ровном месте и оглянулся, щурясь на мой факел.

— Чуть-чуть, — признался он.

— Покраснел, — доложил Леонид. — Я вижу.

— Ничего, — сказал я. — Ты голодный был, вот и поел. Как её зовут?

— Диана.

Леонид помолчал.

— Шустрый ты, парень, — сказал он. — Благословения ещё никто не дал, а внука уже везёте.

Сева ничего не ответил, только втянул голову в плечи и пошёл быстрее. Я тоже ничего не сказал: учить его жизни посреди ночного леса я не собирался. Меня занимало другое. Шесть дней двое молодых жили на берегу одни, без огня, на личинках и краденой рыбе, и девчонка, если верить Севе, ребёнка не потеряла.

Через сорок минут лес впереди расступился, и над головой стало светлее.

— Поляна, — сказал Леонид. — Тут я лежал.

Голос у него был ровный, но по поляне Леонид шёл медленнее, чем по лесу, и это я заметил даже при факеле. А ещё через минуту он сказал:

— Всё. Погасло.

Зрение у него держалось с самой ямы, дольше моего, но и оно кончилось. Теперь в темноте видел один Сева.

— Идите за Севой и смотрите под ноги, — сказал я Леониду. — Я посвечу.

— Посвети, — буркнул он.

Так мы и пошли дальше: впереди мальчишка в темноте, за ним Леонид, а за Леонидом я с факелом в опущенной руке.

Последнюю личинку я съел задолго до поляны, но счёт вёл и дальше, чтобы знать время. Сбился он один раз, когда я зажигал новый факел, и я прибавил наугад.

А потом смотреть на факел стало больно.

Я отвёл руку за спину, и вокруг меня проступил лес. Из темноты показались стволы, а за Леонидом спина Севы и его стриженый затылок. Я затушил факел о сырую землю у корня и сунул его обратно в пучок: на обратную дорогу сгодится и обгорелый. Головню я оставил: она тлела и глаз не резала. Сева услышал, что я встал, и остановился тоже.

— Что? — спросил он.

— Вижу.

Я посчитал в голове. Первую я съел над лагерем, когда отходили, и с тех пор прошло около часа: сорок минут до поляны и ещё немного после неё. Выходило вдвое быстрее обычного.

С моими личинками так не было ни разу: зрение от них всегда приходило через два часа.

Почему сейчас быстрее? Личинки с другой гнилухи, и они сильнее? Или дело в том, что я сегодня уже ел шесть, и вторая порция за одну ночь действует быстрее? А может, я просто сбился со счёта и прошло больше, чем я думаю?

Ответа у меня не было. Я отложил вопрос.

— У меня тоже, — сказал Леонид и обернулся ко мне. — Пришло.

Мы пошли быстрее. Я смотрел на Севу, а Сева оглядывался на нас. Он был худой и ниже меня. На нём были тёмная футболка и тёмные шорты, а ноги намокли по колено: через ручей он, похоже, ходил вброд. Лицо у него было совсем пацанье. Смотрел он на нас обоих по очереди, и я так и не понял, на кого дольше.

Минут через десять деревья кончились. Головню я воткнул в песок у первого куста на опушке, чтобы на обратной дороге найти её сразу.