— Жди, — велел я ему. — Больные первые.

Я снял ведёрко и слил воду в гальку, а личинок вытряхнул на крышку контейнера остывать.

Чебу я снова принёс к костру. Одну остывшую личинку я поднёс к краю полотенца, к тому месту, где у него нос.

Утром сырую он отверг. На варёную он высунул из-под полотенца морду целиком, нос с глазами и ушами, и целиком я её видел впервые с тех пор, как он у меня.

Он взял её зубами прямо из пальцев и, придержав здоровой передней лапой, съел в три укуса, с хрустом.

Я сидел и смотрел, как он ест. Потом я дал вторую. Он съел и её, а после лизнул мне палец, проверяя, нет ли третьей.

— Понятно, — я вытер пальцы о шорты. — Сырую, значит, не будем, а варёную будем. Выходит, повар из нас двоих нужен тебе.

Он лизнул палец ещё раз.

Вчера, когда он обмяк у меня в руках, я записал его в запас: на случай, если еды не будет вовсе. Запись эту я теперь перечитал: запас у меня еду не ест, а этот ел, и ел с аппетитом. Оставил я её как есть и про запас больше не вспоминал.

Воду из горсти он вылакал всю и попросил добавки. Я налил.

Положить его обратно под навес я не торопился: у костра он лежал с мордой наружу и смотрел на огонь, и мне казалось, что ему так лучше.

Солнце дошло туда, где по моим прикидкам кончались восемь часов. Живот молчал. Восемь часов прошли, и личинки из гнилухи стали едой.

Я взял с крышки шесть варёных, как утром, и съел их у костра, по одной.

Вкус остался прежним, орех с молоком, но личинки стали тёплыми и мягче. Сытости от этого не прибавилось, зато еда была горячая, и живот принял её, как принимают суп после двух дней на сухарях.

Теперь часы. Утром резкость вблизи пришла часа через два после сырых, и я это засёк по солнцу. Сейчас засёк так же: солнце стояло над промоиной, и два часа на нём, по утренней прикидке, это примерно до провала в лесу, где промоина уходит к берегу. Дойдёт до провала, и я должен буду увидеть дно ручья.

Дядю напоил, двенадцать глотков, и подложил дров. Сырое кольцо у костра с одной стороны потемнело и подсохло, и я перевернул ветки другим боком.

Пакет с сырыми личинками спрятал в контейнер.

Потом поднял ведёрко и спустился к ручью. Вода была нужна в любом случае, а ждать два часа у ручья удобнее, чем у костра: там видно дно.

Воды в ручье было столько же, сколько утром, и дно было там же.

Набрав ведёрко, я поставил его на гальку и сел на то же место, где сидел утром, когда камешки на дне лежали каждый отдельно, а под корнем стояла рыба. Солнце дошло до провала. Срок.

Дно было как дно: галька с песком под водой, а под корнем тень, в которой стояла рыба, если знать, где смотреть.

Ладно. Утром я тоже не сразу заметил.

Я стал проверять, как утром. Трещина в камне у ноги, которую утром я видел до дна, теперь была просто трещиной, без дна под ней. На ладони были видны линии, и больше ничего. Лес за ручьём стоял зелёной массой, как всегда, и сравнивать здесь было не с чем.

Подождал ещё. Солнце ушло за провал, и дно от этого не изменилось.

Утром резкость держалась полчаса. Я просидел намного дольше получаса, с запасом, и смотрел на одну и ту же трещину. Резче не стало совсем.

Считаем.

Утром: шесть сырых, и через два часа я вижу лапки у крупинки. Днём: шесть варёных, и через два часа с лишним я вижу то, что видит любой человек с хорошими глазами, то есть трещину и воду.

Еда и счёт были те же. Время дня другое, но вчерашняя крошка работала ночью, а сегодняшняя порция утром, и получалось, что время дня тут ни при чём. Из того, что я менял, оставался только кипяток.

От варёных глаза не работают. Так я это и записал, как записывал утром про сырые. Факт был один, и он шёл против моей методички.

Потому что по методичке всё, что ползает, идёт на огонь. Я это себе обещал вчера, в гнилухе, с личинкой на зубе. Варёное безопасно, а сырое лотерея: это правило нам вбивали с первого занятия на курсах, и оно никуда не делось. Выходит, что безопасное ещё и пустое.

Навсегда ли, я не знал. Версий было две: либо вторая порция за день у этого парня глаза не включает, либо кипяток убивает в личинке именно то, что их даёт. Сколько съел, тоже могло играть роль, но это я оставил на потом. Ни одну версию я проверить сегодня не мог.

Завтра утром сырые. Ещё раз, те же шесть, и смотреть. Сработает, значит, виноват кипяток; нет, значит, вторая порция, и считать придётся заново.

Одно я решил тут же, у воды, и записал, как правило дня: всё, что идёт в живот, варить, а на глаза пробовать сырое, по одной, по методичке. И никаких других выводов пока не делать: фактов у меня было два с половиной, а версий две, и проверять их надо по одной.

Рыба под корнем стояла, где стояла. Я её не видел, но знал, что она там. Водяное последним, это правило тоже никуда не делось.

Ведёрко я поднял и пошёл обратно вдоль промоины.

Сырых на завтрашнюю пробу хватало, а в гнилухе лежало ещё на два пакета. Если завтра сырые сработают, у меня будет еда, которая кормит и даёт глаза. А если не сработают, у меня всё равно будет еда. Пустая, зато еда.

Солнце ушло к лесу. До темноты оставалось часа три, и этих трёх часов мне как раз хватало на крышу.

Ведёрко поставил у костра. Пока был рядом, подложил сухого и перевернул сырое кольцо.

Навес у меня был такой: кусок тента на верёвке, натянутой на уровне груди, с углами, растянутыми на рейки. Утром две рейки из углов пошли на заслон, и тот угол тента висел на ветке. Снизу по промоине дуло с моря прямо под тент, и это я ночью почувствовал спиной, а сверху от дождя он закрывал ровно столько, сколько тент закрывает, когда висит на верёвке домиком: половину человека.

Крышу я решил сделать односкатной: высокий край к костру, низкий к морю и к ветру. Так ветер упирается в скат, а тепло от костра заходит под крышу, и под ней лежат двое, которым тепло нужнее, чем мне.

Верёвка была привязана к двум стволам. Я развязал её на одном стволе, и вчерашний узел, затянутый мокрым, поддался не сразу. Перевязал ниже, у самой земли, так, что верёвка теперь шла от груди к земле наискосок.

Тент переложил. Верхний край я положил по верёвке у высокого ствола и растянул на две рейки, воткнутые в землю у костра. Низ лёг на землю у моря, и я придавил его камнями из промоины, через шаг.

Получился скат. С моря у меня теперь была стена до земли, а со стороны костра вход, в который можно войти сидя. Тент под ветром с моря надулся и затих, и под ним ветра не было.

Поверх ската я уложил ветки с листьями, те, что остались от сырого кольца. Листья на тенте нужны от солнца, чтобы утром под крышей не было парилки, и от ветра, чтобы тент не хлопал ночью над ухом. Ветки прижал камнями по нижнему краю.

Отошёл посмотреть: крыша как крыша. У нас такие ставят охотники из плёнки на день, а живут под ними неделю.

А я хорош, подумал я, и сам же поправил: хорош будет, когда под этим пойдёт дождь. Дождя здесь ещё не было, и крышу мне проверить было нечем.

Теперь настил.

Дядя лежал на нём, как и лежал, на боку, и настил с ним весил, как дядя и ещё половина дяди. Двигал я его за раму, упираясь ногами в гальку, по чуть-чуть, с остановками на дыхание: плечо, в которое вчера била доска, при каждом рывке простреливало до локтя.

— Тяжёлый ты, дядя, — выдохнул я на третьей остановке. — Худой, а тяжёлый. Это у тебя кости такие или совесть?

Он не ответил.

На четвёртой остановке я взялся за раму снова и почувствовал запах. Рана на затылке пахла иначе, а этот запах я тоже знал.

Шорты у него были мокрые.

Я сел на гальку рядом с настилом и, честно говоря, засмеялся, коротко и вслух.

— Ну вот, — я хлопнул по раме настила. — Вот это уже дело. Это первая хорошая новость за день, дядя, и ты её мне обеспечил.

Обмочился. Значит, двенадцать глотков в час до чего-то дошли, и этот человек ещё работает, пусть и не весь.

Шорты я с него снял. Это было проще, чем кажется: лежачего раздевают, как ребёнка, по одной ноге. Полоскал их в ручье, не отжимая до конца, и повесил на рейку заслона у костра, с подветренной стороны, где жар. До утра высохнут, а раньше они ему ни к чему.