Я позволяю Кириллу увести меня в спальню, позволяю снять с себя полотенце, впитавшее влагу с кожи, и подтолкнуть к кровати. 

Я даже не успеваю ничего возразить, прежде, чем он раздвигает мои колени и упирается взглядом между ними. Моя кожа тут же покрывается мурашками, когда я вижу, как его губы приоткрываются, а взгляд затягивает туманом. 

— А теперь лежи смирно, Анжелика, и не смей дёрнуться, — отдаёт приказ и опускается на колени возле кровати.

А потом меня прошибает такими ощущениями, что сознание плыть начинает. Прикосновения его рук к моей плоти были головокружительно приятны, но когда сейчас он прижимает ртом и начинает водить языком, рамки моего восприятия начинают стираться.

Я дрожу, стону, извиваюсь, нарушая его распоряжение лежать смирно. Потому что иначе не могу. Не получается. Всё тело с ума сходит — каждый нерв, каждая клеточка. Чувствую, как он подключает пальцы, аккуратно растягивая меня внутри, задерживаю дыхание, пытаясь привыкнуть к этим ощущениям. 

По спине пробегает холодок, когда я представляю, как будет ощущаться внутри его член, если я так остро чувствую наполнение от пальцев. Но Кирилл тут же заставляет выбросить эти мысли из головы, проделывая своим языком с моим клитором такое, отчего я задыхаюсь и выгибаюсь в спине, запустив пальцы в его густые влажные волосы.

— У меня полный рот твоей смазки, — удовлетворённо говорит Вяземский, оказываясь надо мной на вытянутых руках и глядя в глаза. — И она охуенная на вкус. Ты охуенная на вкус, моя Валькирия. 

Я только моргаю на такую пошлость, не зная, что нужно ответить, но ощущаю, как пульсация внизу живота усиливается. Хочется сказать, чтобы заткнулся и оказался уже внутри, но, признаться, мне страшно. Я просто сглатываю и смотрю, как он устраивается между моих ног, встав на широко расставленные колени. Смотрю на его вздымающуюся в глубоком дыхании грудь, на идеальный фактурный пресс, на тёмную дорожку волос, идущую к паху.

На покачивающийся налитый член.

Кирилл подтягивает меня за бёдра ближе к себе, берёт член в руку и прикасается им к моей влажной промежности. Я вздрагиваю, когда происходит первый контакт, он же совсем никак не реагирует на моё напряжение. Проводит им несколько раз, размазывая влагу, а потом мягко пристраивается ко входу.

Я глубоко вдыхаю и зажмуриваюсь, сжимаю в пальцах простыню, не имея возможности сжать бёдра, потому что Кирилл удерживает их ладонями.

Протискивается внутрь он мягко, но очень туго. Я закусываю губы и до трясучки хочу сдвинуть ноги, но мне это не позволяют. Короткий, но резкий толчок вызывает вспышку резкой боли, обрушившаяся тяжесть мужского тела не даёт трепыхнуться.

— Сейчас отпустит, — Вяземский говорит тихо, но серьёзно, замерев надо мной на локтях. Его лицо напряжённое, словно и ему тоже больно.

— Мне не нравится, — шиплю сдавленно, сама не понимая, что именно ощущаю. Но дискомфорт достаточно сильный, чтобы мне хотелось, чтобы Вяземский меня отпустил.

— Это пройдёт, Валькирия. Перестань так зажиматься.

Делаю глубокий вдох и пытаюсь внять его совету. Прикосновение губ помогает немного отпустить напряжение, и боль действительно ослабевает, перерастая в саднящий дискомфорт, а потом и он бледнеет, дав о себе знать лишь когда Кирилл начинает плавно двигаться.

Я постепенно расслабляюсь, с каждым толчком ощущая, как возвращается приятная тяжесть внизу живота. Сама не двигаюсь, пока не понимая, как именно нужно подстроиться под ритм. 

Кирилл берёт меня мягко, но напористо. Толчки становятся более глубокими и резкими, хотя темп он по прежнему держит медленный, а когда подставляет между нашими телами ладонь, цепляя пальцем мой клитор на каждом движении, я начинаю ощущать медленное распространение огня по своим венам. 

Прежнее возбуждение, оборванное болью, возвращается. Оно плавно захватывает тело, растекаясь жарким удовольствием внутри.

Моё дыхание становится чаще. Я хватаю ртом воздух и мне хочется попросить Кирилла… о чём? Я сама не понимаю… Мне одновременно хочется, чтобы он двигался быстрее, но в то же время, чтобы не менял темп. 

Поэтому я просто шепчу “ещё” с каждым его движением.

И он делает, как прошу. Ещё и ещё втискивается в меня, подталкивая нас обоих к краю. Мельком замечаю, как вздулись вены у него на лбу и на руках, как напряглись мышцы, а на лбу выступили капли пота. Как из приоткрытых губ вырывается сбитое дыхание…

А потом… потом моё сознание, ведомое ощущениями тела, преодолевает квантовый барьер, растворяясь в топящем, тягучем удовольствии.

Просыпаться мне совсем не хочется, но не самое ароматное дыхание Риты прямо в лицо выбора не оставляет.

— Фу, — отворачиваю её морду, а потом треплю по загривку. — Тебе нужно почистить зубы.

— Удачи тебе попробовать это сделать, — слышу насмешливый голос, и вместе с ним в мою голову резко врываются все воспоминания вчерашнего дня. Все.

Я распахиваю глаза и резко сажусь на кровати. Голова тут же кружится, а внизу всё отдаёт тяжестью.

Вяземский стоит у шкафа. Голый.

Рефлекторно я вскидываю руки и закрываю глаза.

— Серьёзно? — он уже откровенно забавляется. — Но ладно. Зато сиськи не прикрыла хоть.

Чёрт.

Второй рукой тут же пытаюсь прикрыть свою обнажённую грудь, но вдруг самой становится смешно. Да, именно такой коктейль — веселье, смущение и “вот же пиздец”.

— Вставай, Валькирия, — слышу шорох одежды и осторожно убираю руку от лица. — Я собрал нам с тобой завтрак, но поедим уже в лесу.

— В… лесу? — смотрю на него, моргнув несколько раз.

— Ну да, — отвечает так, словно это обычное дело. — Пойдём поохотимся на птиц. Мне нравится бывать там после секса.

М-м… что?

Боже, он и правда странный.

И… красивый.

Да, мой гормональный фон сейчас проворачивает со мной это — я вдруг вся таю от одного его вида. Я не художник, конечно, вообще не человек искусства, но откровенно любуюсь сейчас на то, как яркий золотистый солнечный луч падает на кожу Кирилла, подсвечивая его странные татуировки.

— Только не говори, что тебе жалко бедных куропаток, — Вяземский достаёт из шкафа чёрную футболку и натягивает её.

— Я рубила курам головы с восьми лет, — пожимаю плечами, прижимая к груди одеяло.

— Я буду ждать тебя внизу, — Кирилл берёт куртку и идёт к двери.

— На душ двенадцать минут? — не удерживаюсь от шпильки, пряча улыбку.

— Чего? — он оборачивается, непонимающе сведя брови.

— Ничего, — качаю головой, опустив глаза и прикусив губу, чтобы не хихикнуть.

Вяземский прищуривается — это я замечаю, когда так не вовремя снова вскидываю на него глаза. Но тут же делаю невинный вид, и он, поджав губы, выходит из комнаты.

Через двадцать минут мы уже шагаем по тропинке, минув калитку на заднем дворе его дома, к лесу. Сегодня в воздухе как-то по особенному пахнет хвоей. Погода стоит тихая и не холодная, хотя шапку я и натягиваю, заправив выбившиеся из косы волосы за уши.

— И часто ты ходишь в лес? — завожу разговор первая, потому что мне, в отличие от Вяземского, как-то некомфортно шагать в тишине.

— В смысле ты спрашиваешь, часто ли я трахаюсь?

Удивлённо хлопаю глазами, не сразу осознав, что он просто поддевает меня. Сам ведь перед этим сказал, что любит ходить в лес после секса.

— Что? Нет! — морщусь, ощущая, как щёки теплеют. — Я спрашиваю именно про лес.

— Часто.

— Любишь тишину?

— Лес учит быть внимательным к деталям. Однажды я заблудился в нём в свои девять. Пошёл сам утром и бродил до темноты.

— Тебя нашли?

— Да. Но я уже и сам вышел. Сначала было весело, потом начал паниковать, когда понял, что потерялся, а потом пришлось вспомнить всё, что знаю.

— И не страшно было возвращаться потом? Ты ведь испытал страх в лесу. Люди обычно не очень стремятся вернуться в те места, где испытали сильный стресс.