Я задерживаю дыхание, когда вижу их на сцене. Ну и самого фронтмена — Матвея Зимина. Он… классный.

— Будешь так пялиться на МаЗа, Валькирия, я трахну тебя прямо за колонкой на сцене, поняла? — Вяземский, прижимается сзади всем телом, обхватив своей громадной ладонью мой живот.

Сначала меня всю прошивает дрожью от его внезапной близости, но потом злость жаром ударяет в щёки. Я делаю попытку стукнуть его затылком прямо в зубы, но оступаюсь, потому что он резко отпускает меня.

Козёл.

Герман что-то говорит Майе, склонившись, она опускает глаза и прикусывает губы, а потом смущённо качает головой, но тот, кажется, ответом её не удовлетворён.

Я же смотрю на сцену, наслаждаясь музыкой. Раз уж я тут, буду наслаждаться и игнорировать придурков. Ну и за Майей, конечно, приглядывать.

Рядом замечаю девчонку. Невысокая, худенькая, в коротком серебристом платье. Она почему-то привлекает моё внимание — то ли необычными волосами — густыми, чуть светлее меди, то ли тем, как она смотрит на сцену, почти не моргая, а на щеках блестит влага. Плачет, что ли?

Хотя, эмоции тут шкалят. Она не одна в слезах. Особенно когда “Тотем” начинают петь своё “Чудовище”. Офигенная песня, пробирает до мурашек.

Герман возвращается минут через десять. В руках у него два бокала с чем-то оранжевым. Один он протягивает Майе, которая, сильно поколебавшись, всё же берёт.

Блин, подружка, не надо…

А второй неожиданно этот клоун протягивает мне.

— Держи, — бормочет скривившись, будто ему самому боль доставляет этот широчайший джентльменский жест.

— Не хочу, — одариваю его таким взглядом, от которого он, по идее, должен хлопнуться в обморок от страха.

Но Герман ни в какие обмороки не падает. Он переводит взгляд на Кирилла, и тот забирает у него бокал. Он подносит его ко рту, зажимает зубами согнутую трубочку и делает глоток.

Зимин уходит в бурный припев, и я теряю интерес ко всему остальному. Однако зря. Потому что через несколько секунд мне на ключицы ложится крепкая мужская рука, обхватывая и прижимая к твёрдой груди. Вяземский снова за моей спиной.

— Почему ты не пьёшь, Анжелика? Это как-то связано со страхом. Что случилось?

— Не твоё дело, — уже не дёргаюсь, но в груди вдруг начинает гореть. Про свою семью я ему душу изливать, конечно, не собираюсь.

— А если моё? Ты что-то едва не натворила под алкоголем? Тебя пытались обидеть?

— О, ты серьёзно? — резко сбрасываю его руку и разворачиваюсь. Игнорирую недовольные взгляды в нашу сторону. — Ты, Кирилл! Ты меня обидел! Столько раз, что на пальцах обеих рук и ног не пересчитать! Сначала твои шестёрки едва не пристрелили меня в баре! Потом ты запер меня в своём доме, держа едва ли не на коврике у двери!

Я выпаливаю это так резко, так откровенно и неожиданно для себя самой, швыряю ему эти обвинения в лицо с таким остервенением, что тут же захлопываю рот, сама не понимая, что меня больше всего шокирует — то, что я взорвалась этим потоком слов и теперь силюсь сдержать глупые слёзы, или то, что назвала его по имени и посмотрела в глаза… не как обычно. Иначе. Не могу объяснить, как именно иначе, но иначе!

И он тоже сейчас удивляет меня. Молчит в ответ и просто смотрит. Тоже иначе! Без презрения, превосходства и барского ебучего величия.

Музыка сзади взрывается, МаЗ тянет вокал, а толпа приходит в дикий восторг. И только мы с Вяземский испепеляем друг друга горящими взглядами. А потом я забираю у него из рук бокал и залпом до дна выпиваю коктейль.

Вкус у коктейля сладкий, но с горчинкой. Совсем не такой, как у самогона, который я когда-то глотнула из стакана, забытого отцом на столе. У меня был жуткий насморк, а я хотела пить и не учуяла запах. Сделала всего глоток и мне казалось, что пищевод сейчас сгорит. Меня вывернуло тогда моментально, а мерзкий привкус стоял во рту даже когда я выпила пол литра воды и пожевала лавровый лист.

Этот же коктейль имел приятный вкус и аромат, не жёг язык, не бил неприятно в нос, хотя сути это не меняло.

Я резко выдыхаю и возвращаю Вяземскому пустой бокал. Он стоит, вскинув брови, и смотрит на меня с интересом, чуть склонив голову. Я же, не подарив ему больше ни одной эмоции, отворачиваюсь и, вскинув руки, вместе с остальной толпой кричу браво МаЗу, который как раз феерично завершил песню.

Уже через минуту я чувствую, как в районе желудка становится как-то странно тепло, а потом оно расползается и по всему телу. В голове появляется непривычная лёгкость, а ноги словно становятся чуть менее устойчивыми.

Чёрт, меня, похоже, ведёт.

От одного коктейля?

Вот блять.

“Тотем” запускают свой медленный сингл, и толпа реагирует гулом восторга. Майя рядом поднимает руки вверх и начинает плавно двигаться. Я вижу, как на неё смотрит Герман — будто голодный волк. Только что слюна с клыков не капает. Но, кажется, она вполне себе замечает этот его взгляд, и её это не пугает.

Тогда, блин, какого чёрта я должна переживать? Лезть не в своё дело — вещь неблагодарная.

Я прикрываю глаза, обхватываю себя руками и тоже начинаю раскачиваться под плавный ритм и вытягивающий из тела душу голос Матвея Зимина. Тело становится ватным, кожа как будто теряет остроту чувствительности, губы слегка немеют. Восприятие размывается благодаря струящейся по венам музыке и ярким вспышкам света.

Похоже, я пьяна…

Для человека, ни разу не пробовавшего алкоголь, неудивительно. Вот только… меня сейчас это внезапно перестаёт заботить.

Музыка качает. Энергия толпы делает кровь густой, а дыхание тяжёлым. Я проваливаюсь в это состояние, хотя тревожный колокольчик где-то в далёком уголке адекватности сигналит без остановки. Но я предпочитаю его не слушать…

Не реагирую на протяжный звон сходящего с ума колокольчика и когда мне на бёдра опускаются две крепкие ладони.

— Дура ты, Анжелика, — горячий шёпот снова обжигает ухо. — Куда ты весь коктейль сразу упорола? Он с абсентом.

Твою ж...

Я, конечно, в элитном алкоголе не разбираюсь, да и вообще ни в каком не разбираюсь, но я не настолько далёкая, чтобы не понимать, что абсент — очень крепкий напиток. И даже если в бокале его было немного, мне и этого с головой хватит.

Не стоило мне пить. Не к добру это.

Но сейчас уже поделать ничего не могу. Я продолжаю раскачиваться в такт песне, глаза тоже не открываю.

И руки Вяземского тоже не отталкиваю.

Я будто… игнорирую факт того, что они всё ещё лежат на моих бёдрах. Игнорирую то, что мне приятно то тепло, которое разливается по телу от его горячих ладоней. Я даже через плотную ткань джинсов ощущаю этот жар. А когда музыка взрывается на проигрыше, и вовсе откидываю голову, прижимаясь затылком к широкой твёрдой груди.

Это глупо. Это плохо. Это совсем не то, что мне нужно.

Это как раз то, что мне ни в коем случае не нужно!

Но… Тело ощущается совершенно безвольным. Оно плавится, как сливочное масло в тепле, растекается в этой странной неге. Вот-вот и я совсем растворюсь…

С трудом осознаю, что уже не стою ногами на твёрдом полу. Мои ноги болтаются, но я двигаюсь сквозь толпу.

Что вообще происходит?

Всё кружится. Мерцает. Мельтешит. Звуки музыки и рёв толпы сливаются в сплошной гул.

А ещё меня начинает мутить.

Вот же срань. Мне надо как можно скорее ощутить твёрдую землю под ногами, потому что меня попросту укачивает.

Я дёргаюсь, пытаюсь высвободься из крепких рук, что удерживают меня, но тут же слышу насмешливый голос Вяземского.

— Ты в дрова, Валькирия. Тебе нужно протрезветь.

— Пусти, — упираюсь руками ему в плечо, но он не отпускает, и мне приходится стукнуть его кулаком в это же плечо, вот только удар получается смазанным и болью отдаёт в запястье.

— Угомонись, алкоголичка, — он снова ржёт, вынося меня на воздух, который я резко втягиваю, и ставит на землю.

Обидное слово хлещет до слёз. Словно кнутом по оголённой коже. Пробивает слишком глубоко — в саму суть моей детской раненой души. И особенно это задевает потому, что… потому что это говорит он. Тот, которому не понять, что такое сидеть в голоде и в холоде, когда твои родители пропили последнее ведро угля, а дрова, которые ты наколола летом в свои одиннадцать, сгорели, потому что пьяный дружбан родителей бросил возле сарая окурок.