Я чувствую, как внутри всё напрягается, сердце начинает биться быстро и напряжённо, адреналин разгоняет кровь.

— Я достану ублюдка, а ты не выпускай девочку из виду, — Вяземский чуть сжимает моё запястье. Сам он похож на подобравшегося, готового к прыжку ягуара. — Если приблизится кто-то, кто тебе не понравится, Лика, — стреляй.

Он прижимается к стене и осторожно уходит за перекрытие задней стены сцены, а я ощущаю мощный и болезненный укол тревоги уже не только за себя или за девчонку, но и за Кирилла. Мне совсем-совсем не хочется, чтобы он пострадал.

И едва я остаюсь одна, происходит нечто, к чему я оказываюсь совершенно не готова. Где-то в здании звучит взрыв. Один, потом второй, а потом прямо перед сценой, между оркестровым углублением и самой сценой падает тяжёлая деревянная, драпированная бархатом рама. Те, кто спешил к девочке из зала, оказываются отрезаны от неё.

В зале раздаются крики, музыка обрывается. Девчушка, испугавшись, пятится назад, одна оставшись на сцене. И тут к ней бросается та тень со стороны.

Прямо сейчас на моих глазах происходит похищение ребёнка! Если… если не хуже!

На долю секунды я замираю. Под волосами выступает испарина, а сердце пропускает удар. И когда оно делает следующий, я бросаюсь вперёд. Не думаю и не анализирую, действуя на инстинктах.

Хватаю девчонку за руку и резко дёргаю на себя как раз ровно на секунду раньше того мужика в маске. Я не думаю, а просто действую, всколыхнув всё, чему меня научило детство в деревне и необходимость выживать и то, чему научил Кирилл своими издевательскими тренировками. Просто беру и изо всех сил бью придурка кулаком в лицо.

Кисть тут же простреливает жгучей болью, но и мужик не ожидал такого. Он вообще не ожидал, что кто-то выскочит из-за кулис. Однако в шоке он пребывает недолго, вскидывает голову, и в его взгляде я уже вижу свою смерть.

— Уведи Рифму! — слышу рык Вяземского, берущего в удушающий захват ублюдка сзади.

— Идём, — хватаю перепуганную до смерти девочку за руку и тащу за собой по тому пути, которому мы пришли.

Она бежит молча, только слышно, как загнанно и тяжело дышит.

Мы выскакиваем из комплекса сцены, бежим по коридору. Но впереди слышны крики и выстрелы, и тогда приходится развернуться и бежать хоть куда-то.

Я не чувствую паники, адреналин её нейтрализует, но понимание, что это совсем не дурацкий квест, что от меня сейчас действительно зависит, выживу ли я сама и выживет ли маленькая десятилетняя девочка.

Я должна суметь. Должна использовать всё, что знаю и умею и чего не знаю.

— Давай сюда, — тяну её в сторону лестницы на второй этаж, потому что больше и некуда. Вся заварушка на первом, возможно мы сможем спрятаться или как-то сбежать по пожарной лестнице.

— У меня уже бок колет, — всхлипывает девочка, но продолжает шустро перебирать ногами.

— Верю, — отвечаю на ходу, сжимая до белых костяшек рукоять пистолета. — У меня тоже.

Но темп мы не сбавляем даже когда бежим по широкой каменной лестнице. Потому что уже чувствуется и запах дыма и гари, а значит, где-то в здании начался пожар!

За шторами между пролётами я замечаю балконную дверь. Спрячемся там! Как раз и от огня и дыма будем подальше, если он распространится быстрее, чем помощь подоспеет.

Но едва мы подбегаем к площадке между пролётами, как пол под ногами сотрясается от ещё одно взрыва. Рифма вскрикивает, а всё, что я успеваю увидеть, вскинув голову, это как на нас валится потолок.

Дышать тяжело.

Кажется, будто лёгкие и бронхи до самого горла забиты пылью.

Я глухо кашляю, пытаясь осознать, где я, и что произошло.

Взрыв.

Гул под ногами.

Падающий потолок…

В груди вспыхивает леденящая паника.

Я под завалами. Заживо погребена в пыльной, душной могиле.

— Римма, — шепчу едва слышно, горло сдавлено, каждый звук словно сдирает слой слизистой. — Римма…

— Я здесь, — слышу справа от себя тонкий перепуганный голосок. — Только больно…

Боже…

Я напрягаю пальцы рук — двигаются, свободны. Шевелю ногами — тоже в порядке. Повезло. Но то, что сказала Римма, пугает меня до дрожи.

— Сейчас, зайка, — откашлявшись, я шарю по карманам в поисках смартфона. Заряда, как назло, не очень много, но хотя бы столько.

Включив фонарик, я мажу светом вокруг. Луч пробивается сквозь стоящую в небольшом образовавшемся от обломков гроте пыль.

Римма сидит рядом. Дрожит, как осиновый листок, а правая нога придавлена куском плиты. Она хнычет, пытаясь сдвинуть её.

— Стой, не трогай, — говорю ей, подползая ближе. Нахожу её ладонь и сжимаю крепко. Знаю, что если привалило, нельзя сразу высвобождать конечность. Это мне запомнилось из рассказов бабушки — дед был спасателем в шахтах, от него узнала.

Осторожно ощупываю ногу девочки и прошу пошевелить пальцами. У неё получается без проблем, и она говорит, что боль при этом не усиливается. Это вроде как хороший знак.

Ножка её, собственно, и вовсе оказывается не придавлена. Обломок лёг “домиком” у щиколотки, и она просто не могла высвободить ступню. Ну и царапины довольно глубокие на коже остались.

Я аккуратно проверяю, не схлопнется ли наш грот, если я чуть приподниму этот обломок, чтобы высвободить ногу Риммы. С облегчением обнаруживаю, что он не подпирает более крупные, приподнимаю его и помогаю девочке вытащить ногу.

— Спасибо, — всхлипывает она и крепко обнимает меня.

— Всё хорошо, — шепчу, поглаживая по спутанным, запыленным волосам.

Но… всё плохо на самом деле.

Уверена, возле места происшествия уже всякие службы, и завалы разбирают. Здание не такое большое, но… Обычно спасатели действуют осторожно, чтобы не усугубить ситуацию, а я понятия не имею, сколько прошло времени и сколько я была в отключке. Может, несколько секунд, а может уже пару часов. Кровь на ноге у Риммы уже запеклась, взявшись корочкой.

И… кто знает, на сколько нам тут хватит воздуха. В груди уже ощущается тяжесть, хочется пить.

— Как тебя зовут? — негромко спрашивает Римма.

— Анжелика. Для друзей просто Лика.

— А мне можно называть тебя Ликой?

— Конечно. Мы ведь друзья?

— Да. Давай ими станем.

— А давай.

Мы болтаем с ней о разном. Я рассказываю, что жила в деревне и умею стрелять из лука, Римма говорит мне про то, что любит слушать музыку и пишет стихи, о том, что ей часто снится мама, лица которой она почти не помнит, но точно знает, что это мама.

У меня сердце сжимается, когда я замечаю, что ей говорить тоже становится тяжело. Мне сложно сидеть и просто смотреть. Хочется броситься разгребать руками эти чертовы камни, но у меня ни сил нет, ни понимания, в какую сторону двигаться и какой камень можно смещать с места, а какой может обрушить наш маленький грот.

Римма замолкает и притихает, положив голову мне на грудь.

— Эй, малышка, а расскажи мне какой-нибудь свой стих? — пытаюсь как-то её расшевелить, только чтобы не засыпала.

— М-мм… — задумчиво тянет она. — Я написала один. Для мамы. Хотела ей рассказать, когда мы встретимся. Можно я расскажу тебе? Как репетиция. Мы весь с мамой скоро встретимся, не хочу допустить ошибки.

Ком в груди от её слов набухает и разрастается. Ну уж нет, детка, с мамой своей ты не скоро встретишься.

— Твоя мама соскучилась за тобой, я уверена, Римма, — говорю, крепче прижимая её к себе, — но не думаю, что она хотела бы увидеться так скоро. Так что давай какое-то другое стихотворение.

Римма начинает читать стих про море, а я тру свою ногу, которая мерзнет. И вдруг понимаю, что она мерзнет не потому что я неудобно её отсидела, а потому что по ней идёт поток воздуха.

— Подожди, зайка, — осторожно отодвигаю от себя девочку и ложусь на пол, пытаясь поймать носом поток свежего воздуха.

Да есть же!

Слабый, едва ощутимый, но сквозняк.

Я снова включаю фонарик на смартфоне и свечу туда. Осторожно, понемногу тяну на себя плоский обломок. Один, потом ещё кусочек. Облизываю палец и подношу к тому месту, откуда извлекла их — поток воздуха уже ощутимее.