А что, если Вяземский меня тут просто прикончит?

Чёрт.

Но проходит минута, две, три… Они кажутся бесконечными. Однако шагов совсем не слышно, а значит, что Вяземский, похоже, всё же решил прекратить преследование.

Я уже даже почти выдыхаю, когда прямо над головой на лестнице слышу насмешливое:

— Забавно, — сердце пропускает от страха удар. — Я ведь даже почти не злюсь. Но ты же не думала, что всё будет так просто, да, убогая?

Я вздрагиваю от каждого его шага у меня над головой. Цепенею от страха, который, кажется, можно потрогать и ощутить всю его липкость.

Наивно надеяться, что он просто так идёт сюда, спускается по лестнице, не зная, что я здесь.

Я не из тех, кто теряется. С самого детства я училась защищать себя, пуская в ход кулаки, хитрость, ярость и желание выкарабкаться. Дралась в кровь за место под солнцем. В прямом смысле — шрамы на костяшках не дадут соврать.

Но сейчас меня будто парализовало. Один лишь голос и взгляд издалека этого парня повергает в ступор, заставляя сердце от страха трепыхаться не в такт.

Потому что я понимаю, что такого противника я не потяну. Ни физически, ни морально.

Он сильнее, могущественнее и опаснее. Он в сравнение не идёт с теми деревенскими отморозками, с которыми я когда-то сталкивалась. Уже того, что я краями слышала о нём в университете, достаточно, чтобы это понимать.

Говорят, его отец — бандит. И сам Вяземский его правая рука. И поведение его и его шайки в баре вчера вечером это лишь подтверждает.

— Знаешь, в последний раз я сломал руки одному идиоту за то, что он выстрелил окурком в мою тачку и даже не извинился. — Голос спокойный, даже скучающий. — Хотя извинения ему вряд ли бы помогли. Ну, может, если бы постарался, я бы сломал ему только одну.

Дыхание сбивается. Грудь сдавливает в тисках страха, а ноги будто свинцом наливаются. Потому что я прекрасно понимаю, что Вяземский сейчас совсем не шутит и не сгущает краски. То, что он сделал с тем бедолагой, сомнений не вызывает нисколько у меня.

— А ты меня, убогая, едва глаза не лишила. — Его шаги всё ближе. — Правда думала, что обойдётся?

Шаги стихают, потому что Вяземский останавливается прямо напротив меня, загораживая собой выход из-под лестницы и небрежным привычным движением подтягивая рукава толстовки.

Чтобы… не запачкаться?

Я в ловушке. Сзади стена, по бокам тоже. А спереди — он. Огромный, как скала. Сколько в нём? Метра два роста?

Чёрные джинсы, кроваво-красная толстовка, тяжёлый взгляд ледяных глаз. Крепкие руки в странных татуировках, имитирующих карту созвездий.

На секунду у меня даже в голове возникает диссонанс. Лицо у Вяземского кажется идеально по-мужски красивым. Правильные черты, высокие скулы, идеальная светлая кожа, чёрные брови с изломом. Но всё перебивается тьмой, что сквозит во взгляде.

Как природа может создать такую идеальную внешность, но вложить в неё столько пугающего холода?

Если тому парню он сломал руки, мне с лёгкостью переломает позвоночник.

Вяземский проходится по мне взглядом с головы до ног, а на лице застывает выражение то ли отвращения, то ли презрения. Я заставляю себя посмотреть ему в глаза и сжимаю кулаки, готовая биться за себя, как всегда, хотя понимаю, что даже дёрнуться вряд ли успею.

— Действительно убогая, — тянет, скривив губы, а меня это внезапно больно цепляет. Больнее, чем могло бы в данной ситуации.

— Сам ты убогий, — шиплю сквозь зубы.

Он прищуривается, уголки его губ едва заметно дёргаются, а температура взгляда падает на несколько тысяч градусов.

— Что ты там вякнула, существо? — он делает неспешный шаг под лестницу в моём направлении, для чего ему приходится немного склонить голову.

Я пячусь в сторону, туда, где высота от пола до лестницы меньше. Но Вяземскому это не мешает приблизиться ко мне вплотную.

— Охуела? — выплёвывает он и, резко выбросив руку вперёд, вцепляется пальцами мне в косу на затылке и притягивает за голову ближе к себе.

Я вскрикиваю от боли и жуткого унижения и хватаюсь обеими руками за его запястье, пытаясь высвободиться. Но у него рука словно чугунная труба — мои трепыхания не имеют совершенно никакого эффекта.

— Отпусти, придурок, — вонзаю ногти в его кожу, но он только сильнее сжимает пальцы, заставляя зашипеть от боли. — Слышишь?

— Знаешь, девочка, — усмехается, но и не думает отпускать меня. Кажется, ещё секунда — и он приложит меня об угол бетонной лестницы прямо лицом. — Я, признаться, почти не встречал таких, как ты. Тех, у кого просто напрочь отсутствует инстинкт самосохранения.

— А я не встречала таких конченых ублюдков, как ты, — голос внезапно звучит хрипло, потому что я чувствую, как подступают непрошенные слёзы. Но нет, я этому уроду не покажу своих слёз.

Решение приходит быстро, когда я внезапно замечаю, что на стоящей рядом высокой стремянке с площадкой, которую кто-то запихнул под лестницу, стоят какие-то вёдра. Я даже не уверена, что у меня хватит сил привести всё это в движение.

Но думать и выбирать некогда, поэтому я резко изворачиваюсь и изо всей силы толкаю ногой эту стремянку.

Раздаётся дикий, просто невообразимый грохот. Старая стремянка складывается, вёдра валятся с неё, из одного выливается какая-то вонючая грязная жижа, которую там явно давно забыли.

Пока Вяземский дергается, я успеваю вырваться и прошмыгнуть мимо него, как раз до того, как его всем этим благополучно накрывает. А потом, не медля, бросаюсь в сторону лестницы.

Мне кажется, что в груди у меня не сердце бьётся, а кто-то с бешеной скоростью лупит в гонг. Адреналин шпарит по венам, всё тело пружинит.

Мне конец.

Вот откровенно и без сомнения. Мне просто крышка теперь.

На таких, как Вяземский, таким, как я, лишний раз, проходя мимо, даже глаза лучше не поднимать, а я: первое — увидела бесчинства его шайки, второе — едва не лишила его глаза, ну и третье — «уронила» на него строительное оборудование и пару вёдер с какими-то вонючими помоями.

Так что, да, мне конец. Без шуток. В прямом смысле.

И что делать с этим, я не знаю.

Прямо сейчас мне нужно просто отдышаться, поэтому я залетаю в женскую уборную, закрываюсь в кабинке и влезаю ногами на ободок унитаза, чтобы никто не видел, что я здесь. Зажимаю сжатыми в кулаки руками виски и зажмуриваюсь. Пытаюсь дышать медленно, выдыхая через рот.

Что же мне теперь делать?

Ну допустим, я смогу выбраться из здания университета, потому что Вяземскому, в данный момент мокрому и даже, вполне вероятно, с лёгким сотрясением, не до меня. Но это сейчас. А потом?

Твою мать.

Может просто стоило извиниться, Лика?

Мотаю головой, зная, что не смогла бы. Да и за что? Этот мудак ухватил меня за волосы и начал угрожать. Реально, что я должна была делать?

Ладно, дышим, Лика, дышим.

В туалете я сижу ещё минут сорок, наверное. Телефона нет, он остался в баре вчера, фитнес браслет разрядился, и всё, на что я могу ориентироваться, это отдалённый звонок с пары и на пару после перемены в двадцать минут. Плюс минус.

Когда, наконец, решаюсь выйти, то через каждый метр оглядываюсь, пока не попадаю уже в людное фойе на втором этаже центрального корпуса.

— Эй, ты где была, Сотникова? — окликает меня возле расписания Даня. — Ты вообще ку-ку, что ли? Преподша рвала и метала, что ты свалила, ещё и с ведомостью, потому что ей звонили из деканата и требовали эту бумажку срочно.

— Блин, — закусываю губы. — Хреново.

— Ага, — кивает Даня, вскинув брови. — Так что случилось?

— Да так… — нервно пожимаю плечами. Не хватало ещё друзей втягивать. — Нехорошо стало, к медработнику пошла. Пришлось посидеть немного, а то голова кружилась.

— Ясно. Но ты к Анне Валерьяновне зайди. А то скоро зачёт, она тебе ещё припомнит.