Сердце на мгновение замирает, потому что Вяземский говорит слова, которые врезаются в него спицей. До боли. До отрицания. Но они слишком правдивы, чтобы я могла спорить.

Я действительно не помню, когда такое было, чтобы я не пыталась взять это под контроль. Когда плыла по течению, доверяя решения кому-то другому?

А сейчас он не оставил мне выбора. Он отобрал этот контроль. Лишил меня его почти силой, но мне… внезапно стало так легко…

Я глубоко втягиваю воздух и делаю то, что сказал мне Кирилл — отпускаю контроль. Позволяю ему подчинить себе моё тело, а себе разрешаю покориться, поражённая, сколько душевного расслабления мне это приносит. Как внезапно всё становится просто.

Пока волны удовольствия заставляют моё тело выгнуться и задрожать, голова пустеет. Мысли густеют и замедляются, принося невиданное до этого момента блаженство.

Хоть на мгновения. Всего на секунды.

Я всхлипываю и, кажется, даже слабо хнычу, закусывая губы. Тело тяжелеет настолько, что мои руки безвольно падают на постель, и я не в силах даже сжать пальцы.

— Охуеть, — слышу горячее у уха, а потом Вяземский прижимается снова ко мне бёдрами. — Ещё никогда так не сожалел о данном слове, как сейчас, Валькирия. Что мне тебе пообещать, чтобы ты позволила сейчас оказаться в тебе, пока мой член не разорвало? Пока меня самого нахрен не разорвало?

Под ложечкой от его слов тут же появляется холодок. Возможность потерять себя сейчас полностью кажется пугающей и небезопасной.

— Нет, — шепчу, с трудом открыв глаза. — Ты обещал.

Мне кажется, я даже слышу скрип его зубов, когда Вяземский тяжело выдыхает. А потом ойкаю от неожиданности, когда он резко дёргает меня и подминает под себя, придавливая своим крепким телом к кровати.

— Кирилл, — предупреждающе упираюсь ему руками в грудь, понимая, что он падения в пропасть нас отделяет… почти ничего.

— Слушай сюда, Анжелика. — Фиксирует мои руки над головой и смотрит в глаза потемневшим взглядом. Голос Вяземского звучит хрипло, а моё имя он произносит так, словно оно причиняет ему боль. — Обещал — сдержу обещание. Принципы.  Я отпускал тебя уже непростительное количество раз. Этот — последний. Но имей ввиду, Валькирия, когда я в следующий раз до тебя доберусь — не пожалею. И будет это скоро. Очень скоро. 

Ответить я ничего не успеваю, поражённая серьёзностью его угроз, в каждое слово которых я верю на все сто процентов, как Вяземский грубо целует меня, а потом слетает, как подорванный, и уходит, не оборачиваясь, в ванную.

— Ты как? — обнимаю Майю, которая выглядит уставшей. Под глазами пролегли тени, кожа бледная.

— Вчера не могла уснуть до трёх часов ночи, — поджимает  посохшие губы. — Но и за диплом так и не села. Промаялась. 

— Кирилл сказал, что Герман уже пришёл в себя после операции. Крови потерял много, но поправится.

— Знаю, — кивает потеряно. — Он мне писал.

Мы забираем наш обед и идём к столику у окна. Прошло два дня с того вечера. Кирилл уехал, ничего не сказав. Я занималась тем, чем должна была — присматривала за Ритой, убиралась, пыталась догнать учебную программу за пропущенные дни. 

За сегодня уже дважды ходила на кафедру психологии, но моей преподавательницы не было. Это начинает меня тревожить, потому что сроки, ею же обозначенные, истекают.

Я начинаю есть, когда замечаю, как в столовую входит Вяземский.

Он один, без своей свиты, нахмурен и руки держит в карманах. Окидывает взглядом столовую и останавливает его на мне, а потом идёт к нашему столику.

Я перестаю жевать, ощущая, как возле желудка селится тяжесть. После того, что случилось тем утром, прошло два дня, и эти два дня я не видела Кирилла. 

— Привет, — здоровается он не особенно дружелюбно и садится рядом со мной. Бесцеремонно обхватывает мой подбородок ладонью, разворачивает и прижимается губами. Коротко, но мне хватает, чтобы дыхание сбилось.

— Перестань себя вести так, будто… — шиплю я, сталкивая его ладонь, что ложится мне на колено.

— Будто что? — выгибает бровь, глядя с вызовом. — Будто ты моя девушка?

Я захлопываю рот, прожигая его взглядом. Издевается ведь. Смешно ему? Надо, чтобы весь университет тоже смеялся?

— Очень смешно, — цежу сквозь зубы.

— Быть моей девушкой — смешно? 

— Я не твоя девушка.

— Моя, Анжелика, — он запускает пальцы мне под косу и фиксирует затылок, глядя в глаза. Будто напротив нас не сидит Майя, предпочитающая притихнуть и не отсвечивать. Или даже вся столовая! — И чем быстрее ты поймёшь бессмысленность своего сопротивления, тем быстрее тебе самой станет легче жить.

Вяземский отпускает меня, а потом берёт мой стакан с чаем, делает из него глоток и морщится.

— Я же просил тебя покупать себе нормальную еду, Лика. Что это за ослиная моча?

— Знаешь, что… — я со злостью сжимаю кулаки, уже готовая со всей силы пнуть его в плечо, как внезапно обнаруживаю… что я возбуждена. Эффект от осознания того, что перепалка с этим ублюдком вызывает во мне такие ощущения, бьёт наотмашь.

Я даже не договариваю, сражённая внезапным предательством собственного тела.

Да что б его!

Не тело — Вяземского! Да и тело тоже!

— Привет, — раздаётся мелодичное рядом, и мы все трое поворачиваемся на голос.

Перед нашим столиком стоит девушка, в которой я узнаю Пиранью-1 — одну из сестёр с той мафиозной вечеринки. Не знала, что она учится в этом университете. Хотя, я ведь много чего не знаю. И уж о ней тем более.

Пиранья смотрит исключительно на Кирилла, и приветствие её, конечно же, распространяется только на него. 

— Здравствуй, Александра, — кивает Вяземский. — Не знал, что ты снова перевелась сюда. Ты же училась в Испании?

— Надоело, — пожимает плечами. — Дома лучше. Отец считает, что будущее у нас в России, и я с ним согласна.

— Круто, — Кирилл кивает, всем своим видом показывая, что на этом разговор изжил себя, но Пиранья, кажется, не торопится уходить.

— Слушай, — улыбается она, — сегодня Рифме десять лет. Отец устраивает концерт для своих. Он будет рад видеть тебя. Начало в пять.

— Спасибо за приглашение, Александра, мы постараемся прийти. Передавай привет отцу.

В глазах девушки после слова “мы” мелькает разочарование, но больше возле нас она не задерживается. Ещё раз улыбнувшись Кириллу, откидывает за спину прядь своих идеально гладких, почти глянцевых, светлых волос и уходит.

Вяземский достаёт вибрирующий смартфон, бросает мне, что будет ждать после пар на парковке, а потом уходит, а я чувствую, как внутри появляется странный дискомфорт. Нет, это не то ощущение, которое меня ошеломило во время нашей с ним перепалки. Это другое. Что-то тревожное.

И тут я вспоминаю это “рифма”. Точно!

Тогда на приёме у Вяземских, когда я вышла проветриться на улицу и случайно услышала разговор — в нём упоминалось это слово.

“Рифма. Отнимем её и железный Феликс сломается. Отнять остальное будет проще простого”.

Мы прощаемся с Майей, так как звенит звонок на пару. Я иду по ступеням и на ходу достаю смартфон и захожу в интернет. Набираю слово “рифма” и “Феликс”. Фамилию его я не помню.

Сеть выдаёт мне несколько статей. “Рифма” — небольшая студия звукозаписи. В разных источниках пишут, что это увлечение бизнесмена Феликса Раевского, его детище, в которое он вкладывается душой и всё такое. Что раньше это была старая музыкальная школа, где ещё в царское время преподавала его прабабка, оперная певица Елена Раевская. А Феликс выкупил это здание, восстановил и создал там студию, в которой, кстати, “Тотем” записали несколько синглов. Ещё там есть небольшой музей его прабабки и малый концерный зал на сто человек, где проходят важные культурные камерные мероприятия, спонсируемые Раевским.

Что ж, а этот Раевский увлечённый человек. Видимо, история семьи для него настолько важна, что те двое, что замышляли что-то, решили пошатнуть его, отобрав студию.