Да, он держит меня. Держит крепко. Но не настолько, чтобы я не могла вырваться, чтобы прекратить это. Скорее для того, чтобы я могла себя оправдать…

Рука, что удерживала мою талию, скользит вниз, а потом вверх по бедру под полотенце. Когда мужская ладонь ложится на мою обнажённую ягодицу, я вздрагиваю всем телом. 

Кирилл ловит ртом мой резкий выдох, а потом протискивает колено между моими и отодвигает им моё в сторону так, что я моментально оказываюсь открыта и прижата в тумбе с раковиной.

Встрепенувшись, я упираюсь ему в грудь ладонями.

— Тише, Анжелика, — шепчет мне на ухо и мягко скользит пальцами в мою влагу.

Я часто моргаю, поражённая ощущениями. Замираю. 

Это… слишком откровенно. Слишком остро и пугающе.

Я застываю, продолжая пальцами сжимать футболку Вяземского. Глаза куда деть — не знаю. Высвободиться — не решаюсь и… не хочу.

Сердце в груди бьется гулко, пульс глушит. Внизу живота появляется тяжесть, и я чувствую, как теку прямо на его пальцы, которые продолжают гладить меня так мягко и осторожно, чего я бы никогда не ожидала от Вяземского.

Меня начинает бить крупная дрожь. Горло сдавливает от слез, которые я и сама не могу до конца понять и объяснить.

— Хватит, — хрипло выдыхаю, упершись лбом в его ключицу. — Прошу, остановись. 

— Нет. — Пальцы чуть усиливают давление, заставляя начать задыхаться.

Он трогает меня осторожно, можно сказать ласково. Мягко разводит пальцами мои лепестки, размазывая выступившую влагу. Кончиком пальца цепляет вход, проникая лишь совсем на немного.

— Пожалуйста, — прошу его, зажмуриваясь. 

— Почему? — Кирилл замедляет движения, но не прекращает полностью. — Чего ты боишься?

Тебя. Я тебя боюсь.

И внезапно для себя я говорю это вслух.

Теперь он останавливается полностью, и я, вопреки своей просьбе, испытываю острое разочарование, отдавшееся жаром в груди. Ладонь Кирилла перемещается на моё бедро, оставляя влажный след от пальцев, но своим коленом Кирилл всё ещё держит меня раскрытой.

— Я не монстр, Анжелика, — говорит приглушенно куда-то мне в макушку. — И я не собираюсь делать тебе больно.

Дело в том, что ты уже это сделал. И не единожды. Ведь унижение — тоже боль, пусть и не физическая.

На несколько долгих секунд мы замираем. Я слышу, как тяжело он дышит. Но спустя секунды Вяземский отпускает меня. Убирает ногу, ослабляет хватку в волосах, но отходить не спешит.

— Сегодня ляжешь со мной в кровать, — его голос не звучит как просьба, скорее приказ.

— Кирилл..

— До утра будешь спать спокойно. Не трону. Обещаю.

А смогу ли я спать спокойно?

Хотя, я так сильно вымотана, что не уверена, что и подушки коснуться головой успею. Да и Вяземский сам, кажется мне, едва на ногах от усталости стоит.

— Хорошо, — отвечаю негромко. — Но мне нужно одеться.

— Ладно, — говорит с легким разочарованием. — Жду.

Вяземский делает ещё два шага назад, отпуская меня, а потом разворачивается и выходит. Я не могу не заметить, как он цепляет плечом косяк двери, потому что его, пусть и едва заметно, но всё же пошатывает. Он молодой и сильный, тренированный, но всё же не железный. И всё случившееся сегодня вымотало.

Дверь за собой он закрывает, и только тогда я выдыхаю. Сжав виски пальцами, сползаю обессилено на пол, ощущая неудовлетворённую пульсацию между ног.

Это едва не случилось только что.

С ним…

С тем, кого я ненавижу и презираю за его отношение.

Но… минуту назад он касался меня там, где не касался никто ещё, и моё тело отзывалось. И не только тело…

Как же сложно. Ну почему всё так сложно вообще в жизни?

Кое-как я заставляю себя встать. Умываюсь холодной водой и переодеваюсь в свою пижаму. Когда выхожу, вижу, что Вяземский уже спит. 

Замираю у кровати, не зная, что мне делать. Я ведь пообещала. Если я нарушу своё слово, он может нарушить своё. И тогда я не смогу ему ничего противопоставить. И сопротивляться не смогу, потому что сама чувствую, каким призрачным стало это моё желание ему сопротивляться.

Поэтому я тихо подхожу к кровати и осторожно, чтобы не потревожить его сон, ныряю под одеяло. Стоит мне свернуться калачиком на краю кровати, как крепкая рука ложится на талию и плавным движением подтягивает назад, вплотную к нему.

Я уже хочу возмутиться, но получаю в затылок сонное “Спи, Валькирия”.

И Кирилл затихает. Буквально через полминуты я уже слышу его размеренное дыхание и спиной ощущаю мерное движение его грудной клетки. А потом и сама растворяюсь в забытье.

Мне тепло. 

И тепло это струится по позвоночнику, разливается внизу живота и между ног. Мягкая, приятная волна, которая становится всё горячее. 

Дышать становится тяжелее. Кожа начинает гореть, во рту сохнет. Я поджимаю колени и откидываю голову назад, а потом слышу стон, который меня и будит окончательно.

Мой собственный стон.

И мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, что все эти ощущения мне совсем не приснились. Что моё тело действительно горит и плавится.

От прикосновений беззастенчивых мужских рук.

Когда марево сна слетает, и я полностью осознаю, что происходит, то испуганно дёргаюсь, пытаясь вырваться, но у меня это не получается, потому что Вяземский крепко удерживает меня, прижав к себе.

— Тише, Анжелика, — его шёпот в ухо запускает по моей коже мурашки, и я внезапно для себя самой притихаю, тяжело дыша. — Мы прервались вчера, и ты не кончила. Я хочу это исправить.

Я глубоко вдыхаю, когда его пальцы, до этого поглаживающие меня через пижамные штаны и трусики, ныряют под резинку и касаются моей разгорячённой влажной кожи.

— Стой… — сжимаю колени изо всех сил, ощущая, как по телу бегут волны электрической дрожи. — Ты… ты дал слово, что не тронешь меня.

— До утра не трону, Лика, — второй рукой, которую Вяземский просунул мне под плечи, он скользит по моей шее и кладёт ладонь на горло, запрокидывая мою голову затылком себе на грудь. — А уже утро.

Коленом он поддевает сзади мою ногу и отводит в сторону, открывая себе простор для свободы действий. Пальцы его ныряют в мою влагу и начинают гладить интенсивнее, цепляют чувствительную точку, вынуждая дышать глубже. Мне хочется снова сжать колени, закрыться, спрятаться, но я распластана. Вяземский держит меня так, что я и пошевелиться не могу, лишь впиваюсь ногтями в его предплечье.

— Но если ты сейчас будешь послушной девочкой и кончишь для меня, то твоя целка останется при тебе ещё на какое-то время, Валькирия. Так уж и быть. — Он ведёт языком по моему плечу и по шее до самого уха, вызывая онемение и покалывание в коже. А потом мягко толкается бёдрами, заставляя почувствовать задницей его каменную эрекцию. — Так что выбирай, Анжелика. Или ты расслабляешь и кончаешь, или… — и снова толчок.

Дьявол тебя раздери…

Я делаю ещё одну попытку вырваться, сопротивляясь уже скорее сама себе, потом замираю, ощущая как кружится голова от поверхностного частого дыхания. Облизываю пересохшие губы, сжимаю зубы на мгновение, а потом… перестаю сопротивляться.

— Вот так, — со сдержанным превосходством, без которого он дышать бы не смог, наверное, негромко говорит Вяземский, начиная ласкать меня ещё интенсивнее. — И даже не пытайся мне утверждать, что ты не хочешь. Ты течёшь так, что у меня руки по локоть мокрые.

— Придурок, — выталкиваю шёпотом, ощущая, как его пошлые слова меня внезапно не просто не раздражают, а… дразнят. Я уже начинаю ощущать, как губы покалывает, как внизу живота разгорается настоящий пожар.

Я знаю, что такое оргазм. Я трогала себя и не раз. Но это никогда не было так… так как под его руками. Так остро, так приятно и так… невыносимо.

— Позволь уже себе отпустить контроль, Анжелика, — его голос звучит далеко, будто через толщу воды. — То, чего ты себе никогда не позволяла, сколько помнила себя.