— Ты больной, — я прикрываю глаза, пытаясь немного успокоить бурлящий внутри коктейль. — На всю твою ебучую голову.

— Лика, — он делает ко мне шаг, длинные пальцы смыкаются на моём локте, но я тут же выдёргиваю руку и отступаю, ощущая, как внутренности обжигает ядовитым гневом и обидой.

— Не прикасайся ко мне, — шиплю сквозь зубы. — Не смей, Кирилл! Я не часть твоей коллекции, слышишь?

— Какой нахер коллекции?

— А такой. Думаешь, это не видно? Амина мне рассказала, как ты собираешь необычные вещички. Редкие книги, старое оружие, рысь вместо домашней кошки… И деревенская дикарка в постели, да?

— Дура! — он снова шагает ко мне, но я выставляю ладонь, и Вяземский неожиданно замирает. Мышцы под курткой буграми идут, но он застывает как вкопанный.

В кармане у меня начинает вибрировать смартфон. Не отрывая гневного взгляда от почти растерянного Вяземского, я достаю и отвечаю на звонок своей университетской старосте.

— Анжелика, привет, — говорит она. — Мне жаль тебе сообщать, но ты в списках на отчисление. Списки уже у декана, так что…

— Как?! — выдыхаю ошарашенно, ощущая, как внутри всё проваливается будто в тёмную дыру. — В смысле?

— Психологиня поставила неуд. Ты должна была сдать работу на прошлой неделе, но она ждала и так долго. Сказала, вчера был последний шанс. Зачётная неделя закрыта.

— Но…

— Ты можешь, конечно, попытаться что-то решить, но… сама знаешь, что бюджетных мест только три в группе. Говорят, на твоё теперь могут перевести Макарина.

Это же… племянник психологини!

Ах ты дрянь!

Нашла самое слабое звено и решила выдавить… На других двух детишки богатых родителей — сын замкафедры и директора сети детских магазинов.

— Но есть и хорошая новость — ты можешь восстановиться. По контракту.

Да! Конечно! Двести пятьдесят тысяч рублей за семестр, не считая проживания и питания! В Москве!

Да откуда у меня такие деньги…

— Ладно, Лик, я побежала. Пока.

Я отключаю звонок и убираю телефон снова в карман, ощущая, как в висках начинает сдавливать. Во рту становится сухо.

— Что случилось? — негромко спрашивает Кирилл, прищуриваясь.

— Ты случился. — Я понимаю на него глаза, и перед ними всё плывёт от наполняющей меня ярости. Она звенит уже не только в ушах, но и в груди, заставляя сердце биться гулко и почти больно. — Ты, Вяземский. Меня отчислили из универа — по твоей вине. Если бы не ты, я бы дальше себе работала и училась.

— Лика, мы всё решим.

— Да пошёл ты, — кулаки сжимаются сами собой. Звуки леса размываются, и я чувствую себя будто запертой в душном коконе. — Ты какого чёрта вообще в мою жизнь влез? А? Кто тебе позволил делать из меня домашнюю собачонку? Вставлять мне под кожу маячок, как своей рыси? Заставлять меня спать на полу у твоей кровати? Указывать, как мне вообще жить?

Он снова пытается дёрнуться ко мне, но моя ярость делает меня быстрее и проворнее. Я действую так, как он не ожидает — подаюсь к нему и срываю с пояса арбалет, а потом отпрыгиваю назад на пару метров и направляю заряженную стрелу прямо ему в лицо.

Взгляд Вяземского опасно темнеет, плечи напрягаются.

— Я тебе не долбанное существо, — меня бьет дрожь, но оружие я держу крепко. И Вяземский знает, что на спусковой крючок я нажму, если потребуется — он сам обучал меня.

— Брось арбалет и иди сюда, — говорит медленно и глухо, обжигая льдом в голосе.

— Я больше к тебе и на метр не приближусь, — шиплю в ответ. — Телефон давай сюда.

— Лика, — в его голосе вибрирует теперь уже угроза, и это подстёгивает меня сделать несколько шагов назад, но я продолжаю держать его на мушке стрелы. Сердце ноет и болит, треплется, глупое — поверило.

Но кому?

Глупо так… Слепо.

Кажется, Вяземский решает, что я струшу, и рывком подаётся ко мне.

Но я не трушу. Ведь да, он сам меня обучал.

Одно движение моего пальца по спусковому крючку арбалета, и громкий рык боли режет пространство.

Кирилл падает на одно колено — то, чуть выше которого в мышцу входит стрела.

— Ты совсем охуела? — рычит, сжимая пальцы вокруг древка, и они тут же окрашиваются кровью.

— Дёрнешься — всажу во вторую, — отвечаю сухо. — А теперь давай сюда телефон.

Вяземский бросает на меня последний взгляд и прищуривается. Кажется, будто он не может поверить, что повержен, что стоит передо мной на коленях, пока я держу его под прицелом.

— Ты же знаешь, что я найду тебя, Анжелика, — говорит медленно, голос хрипит от сдерживаемого гнева и боли. — Но ты даже представить себе не можешь, что я сделаю с тобой.

— Давай. Сюда. Телефон, — повторяю чётко с паузами и взвожу курок вполне недвусмысленно. На кровь, испачкавшую пожухлую траву, стараюсь не смотреть. Выживет. Бедренная артерия далеко от места, куда попала стрела.

Двумя пальцами, сжав зубы, Вяземский вытаскивает телефон и бросает ко мне. Я, продолжая держать его под прицелом, наклоняюсь и поднимаю аппарат и заталкиваю его в карман. Пока Вяземский доберётся до дома, я уже успею свалить от него подальше. Знаю ведь, что так просто не отпустит, и что уходить нужно, пока есть возможность. Всё равно меня уже ничерта тут не держит, мать его.

Все мои планы и мечты на лучшую жизнь разбились. А подонку, что вживил мне маячок, как псине, я не верю. А сердце моё глупое, раненое, заткнётся. Сама заткну, если потребуется.

Продолжая держать Вяземского под прицелом и стараясь не дрогнуть под его диким, налитый яростью взглядом, я отхожу на несколько метров, а потом разворачиваюсь и перехожу на бег, петляя между деревьями. До трассы, если я правильно всё запомнила со слов Вяземского, мне полчаса ходу. А там поймаю машину и уеду, куда глаза глядят.

Я крепче сжимаю зубы и ускоряюсь, когда слышу громкое и грозное, летящее в спину обещание:

— Я найду тебя!

Попробуй.

Конец