— А ещё научился гасить приступы паники и воспроизводить в памяти то, что казалось неважным. Сосредотачиваться.

Он… правда очень своеобразный. И, признаться, многие его понятия о жизни вызывают во мне уважение. Я тоже никогда старалась не бежать от проблем, предпочитая встречаться с ними лоб в лоб. Его философия близка мне.

Со страхом и тревогой я осознаю, что Вяземскому, кажется, отдалось не только моё тело, но и душа уже на подходе. Уже зависла над пропастью, занеся одну ногу и готовая прыгнуть в эту опасную бездну под названием Кирилл Вяземский.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он неожиданно, когда мы уже подходим к опушке.

— В смысле? — смотрю на него непонимающе.

— Болит?

А.

О-о.

Вот так забота.

— Вроде нет, — пожимаю плечами, но посмотреть на него в этот момент не решаюсь, предпочитая пялиться себе под ноги.

— Хорошо.

— Хорошо? — всё же вскидываю на него глаза, потому что тоном он говорит это странным.

— А ты думала, я с тобой в лесу собираюсь только на птиц охотиться и бутерброды есть? — ухмыляется и обдаёт таким взглядом, что моя кожа моментально нагревается.

Следующие полтора часа мы углубляемся в лес. Кирилл рассказывает о том, сколько раз тут бывал в детстве, какие места знает, как быстро выйти на автомобильную дорогу, если пройти по тропе за озером. Показывает небольшой водопад, о котором не знает никто из его семьи, и где он раньше прятался, когда нужно было привести голову в порядок, где любил читать в тишине.

Говорит открыто, иногда улыбаясь. Он кажется таким… настоящим. Собой.

Настоящим собой, да.

Вот тут, в лесу, в капюшоне толстовки, с рюкзаком с бутербродами и с арбалетом на поясе. Словно из другого времени и пространства. Не опасный мажор, сын мафиозного авторитета и его правая рука, а молодой и свободный дух леса.

Это очаровывает меня. Сметает в груди последние барьеры. Память ещё пытается подкинуть воспоминаний, как он притащил меня к себе в дом, как заставил унизительно спать на покрывале в углу его спальни, как обидно называл существом… Но тут же сама противостоит себе, напоминая, как он бережно поднял меня, избитую, тогда в парке, как в кровь разодрал руки о камни, пытаясь откопать под завалами, как ласкал вчера, даря необыкновенные ощущения.

Он сложный, да.

И любить его будет сложно.

И признать себе в том, что мне хочется этого, тоже сложно.

Но ведь… хочется.

Мы устраиваем небольшой привал и завтракаем. Мне кажется, никогда я не ела таких вкусных бутербродов с бужениной и мясом, и никогда не пила такого вкусного чая, как из термоса из нержавейки, который взял Кирилл.

Мне хочется смеяться, хочется слушать его, его голос и смех. Видеть его улыбку.

— Смотри, — говорит Кирилл, прищурившись и замерев. — Там, в роще.

Чуть дальше от нашего привала я замечаю шевеление в кустах. Осторожно беру арбалет и прицеливаюсь, как и учил Вяземский. Плавно выдыхаю, выравниваю грудную клетку и отпускаю стрелу.

Мимо.

— Чёрт, — морщусь недовольно.

— Мазила.

— Что? — резко развернувшись, сердито смотрю на Кирилла, а потом пинаю его кулаком в плечо.

Но даже не успеваю убрать руку, как он перехватывает моё запястье и тянет меня на себя, вынуждая запалиться ему прямо на грудь.

Наши губы встречаются. Первое касание — столкновение, а второе внезапно такое нежное, что у меня по позвоночнику бегут мурашки.

За лёгкими прикосновениями идут в ход языки. Они сплетаются, сражаясь за первенство, но я проигрывают, когда ладонь Кирилла сжимает мою грудь. Выдыхаю резко, запрокинув голову и позволяя настойчивым горячим губам коснуться нежной кожи шеи.

Жар начинает охватывать всё тело. На улице поздняя осень, а мне хочется содрать с себя всю одежду, чтобы унять этот жар. Хочется снова ощутить руки Кирилла на моём теле.

Сам виноват, что разбудил его… Оно теперь и меня саму удивляет ненасытностью и желанием.

Рядом слышится тихий треск. Я приоткрываю глаза и тут же вцепляюсь Кириллу в плечи.

— Что случилось? — он не останавливается, продолжая ласкать языком чувствительное место у меня за ухом.

— На нас смотрят, — выдаю сдавленно, кивая на кусты чуть дальше, за которыми притаился молодой олень.

— Ну и пусть, — Вяземский не отвлекается, пробираясь ладонью под мою куртку.

Но я так не могу. Большие внимательные глаза смотрят так, будто осуждают нас за то, чем мы собрались тут заниматься.

После моего недолгого сопротивления, Кирилл сдаётся. Нехотя оторвавшись от меня, он поднимается с настила и протягивает руку мне, потом сворачивает наш коврик, подхватывает рюкзак и кивает идти дальше.

— Найдём другое место, где я смогу тебя хорошенько оттрахать, Валькирия, раз уж ты оленей стесняешься.

Какое-то время мы ещё гуляем по лесу. Связь тут слабая, но всё же сообщения пробиваются. Майя пишет, что Германа завтра должны выписать.

— Хреново, что он вообще в этот замес попал, он не имеет ко всему этому отношения, — говорит Кирилл, сводя брови, его взгляд становится тяжёлым.

— А то, что случилось в клубе, как-то связано с этими ублюдками, что хотели навредить Рифме?

— Связано, — лицо Вяземского мрачнеет, в глазах появляется опасный отблеск. — И они заплатят. И за то, что с тобой случилось тоже, Анжелика. Я ведь едва тебя не потерял.

Его слова пробивают прямо в грудь, и я не нахожусь, что ответить. Только моргаю несколько раз, замечая, как в носу начинает щипать.

— Как ты вообще нашёл нас? — спрашиваю негромко. — Здание было небольшим, но ты довольно быстро добрался. Амина сказала сегодня утром.

Она действительно это сказала мне, когда мы встретились в коридоре. Что хорошо, что Кирилл нашёл нас так быстро, спасатели сомневались, что нам с Рифмой хватит воздуха — так рассказал ей Пётр.

Кирилл как-то долго молчит в ответ, и это кажется мне странным. В какую-то секунду я даже думаю, что он словно избегает моего взгляда. Но потом он поворачивается и говорит:

— У тебя в плече стоял маячок.

Я замираю. Останавливаюсь. Хлопаю пару раз глазами, пытаясь точно понять, не ослышалась ли.

— Что, прости?

— Вчера в больнице его убрали.

У меня в голове начинает звенеть. Уши закладывает, а сердце в груди разгоняется. В горле появляется неприятная горечь, словно желчь поднялась.

— Ты… ты совсем уже очумел, Кирилл? — мой голос дрожит, а горло сдавливает. — Ты… ты вживил мне маячок? Как животному?

Он поворачивается ко мне, тоже останавливаясь, складывает руки на груди.

— Слушай, Валькирия, не кипятись, — смотрит в упор, а я не выдерживаю и делаю шаг назад, от него, потому что чувствую, как земля между нами начинает трещать, расползаясь и постепенно, с каждым его словом превращаясь в пропасть. — Сначала я подумал, что так тебя будет легче отследить, ты ведь постоянно пыталась сбежать. Ты стала свидетельницей одной важной информации, и я хотел убедиться, что всегда, если что, смогу тебя найти.

— Найти для чего? — у меня начинают неметь губы. — Чтобы закрыть рот? Чтобы…

— Ты хочешь, чтобы я сказал это вслух?

— Да, уж попробуй.

Я вижу, как на его побледневшем лице выступают желваки, как напрягается подбородок. Вяземский поджимает губы, а я чувствую по ним такую внезапную тоску, ведь я только каких-то десять минут назад их целовала. Тоску — потому что уже знаю, что…

— Лика, ты узнала то, чего не должна была. Мне пришлось принять меры. Но это всё прошло, тебе ничего не угрожает.

Вот как… Прошло, говоришь.

— Когда ты подсадил маячок? — задаю вопрос, но тут же сама на него отвечаю, догадавшись. — Это сделал Вэл.

Кирилл кивает.

Мать же твою… А мне ещё и непонятно было, почему плечо так саднит…

— А потом? Почему потом не вытащил? — Внутри начинаю вся дрожать и вибрировать от злости и разочарования, перетекающих в глухую ярость.

— Я… — на мгновение мне даже кажется, что Вяземский теряется. Но это только кажется, ведь такие ублюдки всегда на все сто уверены в себе. — Пока мы искали Варю, я видел, что стало с Игнатом, — его голос звучит неожиданно глухо. — И у отца были проблемы с одной из группировок, там совсем отбитый глава, и… я вдруг представил, что они вот так… и тебя. Тогда я смогу найти тебя быстро.