В комнате нет никого, но я слышу шум воды из ванной. Кончики пальцев тут же начинает покалывать, стоить только представить, как Вяземский может без всякого стеснения выйти в комнату без одежды и даже без полотенца на бёдрах. Он раньше уже так делал, абсолютно не парясь из-за моего присутствия. А я тогда, между прочим, не являлась объектом его сексуальных претензий.

Пока он не вышел, я быстро переодеваюсь в пижаму и забираюсь на свой матрац под одеяло. 

Рита укладывается возле моих ног, а свой подбородок опускает на мои колени.

Я замираю в напряженном ожидании. Размышляю, может, мне стоит притвориться спящей? Это избавит меня от ненужных разговоров, которые, я уверена, не будут носить лёгкий дружеский характер.

Через несколько минут дверь ванной открывается, впуская в комнату влагу и аромат свежести. Я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание, стараясь вдыхать этот запах как можно меньше, потому что он напоминает мне те моменты, когда Вяземский оказывался слишком близко — именно так пахло от его кожи и волос.

Хвала небесам, он в домашних свободных брюках, пусть и с голым торсом. Брюки эти на резинке и ощущение, что вот-вот сейчас спадут. Держатся на одном честном слове, открывая живот сильно ниже пупка и демонстрируя выпуклые косые мышцы и уже знакомую мне татуировку из четырёх чёрных полос, имитирующие рваные следы от когтей.

Я тут же отвожу глаза и утыкаюсь в экран смартфона. Притвориться спящей всё равно не успела, но хотя бы сделаю говорящий вид, что не собираюсь вступать в общение, хотя боковым зрением всё равно продолжаю отслеживать перемещения Вяземского по комнате. Как и чувствовать напряжение во всём теле, будто мне в любой момент придётся броситься в драку.

Слышу, как проминается матрац под тяжёстью тела Кирилла, когда он ложится в постель. Рита начинает беспокоиться у моих ног, словно не может решить, уйти ли ей к хозяину или остаться со мной.

— В моей постели куда удобнее, Анжелика, — говорит Вяземский ровно, а я крепче сжимаю телефон в руках. Эх, ну не думала же я, что всё пройдёт гладко и он молча ляжет спать?

Продолжаю смотреть в телефон молча. Лучше не отвечать ему — того гляди как-нибудь сам и отвянет.

Ну или нет…

— И мой член был бы у тебя в распоряжении.

Да блять. Вот это дар богов прям!

— Вот и займись им сам, — шиплю я, не сдержавшись.

— Это тоже неплохое предложение, но я бы предпочёл делать это на твою голую грудь.

Вот же ж… Омерзительный!

— Ну ты и придурок, — выдыхаю, прикрыв устало глаза и пытаясь взять себя в руки.

— И чем это мешает хорошему сексу?

— Ты, блин, серьёзно?

— Вполне.

Вполне.

Вполне, мать его.

Охренеть.

Шок. Вяземский сам по себе жуткий тип. А пошлый Вяземский это вообще полный пиздец.

В комнате темно. Я гашу даже экран своего смартфона и выше натягиваю одеяло, надеясь, что дурацкий разговор всё же завершился.

— А ты, Лика? — снова слышу приглушённый голос в темноте, и готова застонать от того, что он всё никак не угомонится. Вяземский, конечно, намеренно издевается, это слышно по вкрадчивым, едва различимым насмешливым ноткам в его тоне. — Ты любишь трогать себя? Как ты это делаешь обычно?

Чёрт.

Я молчу. Буду просто делать вид, что не слышу его, потому что и так чувствую, как кожа щёк раскаляется, а если ещё и попытаюсь ответить — он утопит меня в сарказме. В этой теме мне не тягаться с ним.

— Тебя это волновать не должно, — отрезаю жёстко и отворачиваюсь на бок к носом к стене.

— О! Напротив. Мне интересно. И раз уж ты мне не даёшь, то хотя бы расскажи. Какой секс тебе нравится? В каких позах? — голос его звучит приглушённо, немного по-бархатному хрипло. — Сверху предпочитаешь или чтобы тебя имели сзади? Или в миссионерской? Я, к слову, совсем не считаю её плохой, не понимаю, почему её так злословят. Мне, например, нравится видеть девушку под собой. Раскрытую… беззащитную…

Да, Вяземский действительно меня не трогает, но то, что он делает — ничем не лучше! У меня уже мозг плавиться начинает. Сердце стучит слишком быстро, чтобы я могла просто взять и уснуть, лицо горит, а ещё… Ещё у меня начинают болеть соски, которые сжимаются и теперь ощутимо трутся о ткань пижамной футболки.

Лучше бы снова звал меня существом и считал мои “тощие прелести” совершенно неинтересными для себя. Чёртово платье Амины! Это оно виновато, я уверена!

— Сколько партнёров у тебя было, Анжелика?

Я прикусываю губу и зажмуриваюсь в темноте. Может, если сказать ему правду, он отвалит со своими странными неадекватными подкатами.

— Тебя это жарить не должно, — в итоге отвечаю грубо. — Дай поспать.

Тишина наступает такая глухая, что я не то чтобы не расслабляюсь, что он наконец заткнулся, а наоборот напрягаюсь, потому что тишина эта скорее неестественная. Напрягающая. 

— Анжелика, ответь мне, — внезапно голос Вяземского звучит совершенно иначе. Из него пропадает затаённая насмешка. Он скорее требовательный и… не знаю даже как объяснить эту странную перемену в интонации, — ты — целка, что ли?

— Сотникова, вы в курсе, что у вас задолженность? — преподавательница психологии выгибает бровь, глядя холодно на меня. Она меня изначально почему-то не взлюбила, и там, где другим были поблажки, мне — ни на каплю. Понятия не имею, что я такого ей сделала. Наверное, просто так бывает между людьми

— Разве? — наклоняюсь к её столу, пытаясь заглянуть в список на мониторе её компьютера, но преподавательница всем своим видом показывает, то ей такое моё поведение не по нраву, хотя буквально минуту назад две мои одногруппницы фотографировали экран, чтобы быть в курсе, сколько баллов и по какой теме у них выставлено.

— Вы даже не знаете, где у вас проседает, — хмыкает преподавательница. — Пропуски сказываются, оно и понятно, при таком-то отношении к учёбе.

Мне хочется ответить жёстко, но я прикусываю язык, потому что спор с преподавателем всегда себе дороже. От обиды начинает горчить в горле, ведь это совершенно несправедливо! Я пропустила всего несколько дней после того, как меня избили сучки. И да, ещё пришлось пропустить пару психологии тогда, когда она сама же отправила меня в деканат с ведомостью, а я напоролась на Вяземского. 

Но я ни одной темы не пропустила! У меня все конспекты есть, все самостоятельные и практические выполнены и сданы. Кроме тех, которые были в дни моего больничного. Я выполнила, но преподаватель их уже не приняла.

— Как я могу исправить ситуацию? — беру себя в руки и спрашиваю ровно. Мне не ссориться с ней надо, а разрешить эту ситуацию.

— Сначала косячим, потом плачем, — закатывает глаза женщина, а я до хруста сжимаю зубы. — Не знаю, Сотникова. Если у меня будет время, к следующей паре составлю для вас дополнительный тест. Но советую вам не пропускать мои лекции и практические.

— Спасибо, — киваю, сжимая ручку рюкзака крепче. — До свидания.

Выхожу из аудитории я в состоянии такой ярости, что Даня совсем не спешит спросить, решился ли вопрос. Он просто понимающе молчит и идёт рядом, когда мы направляемся в столовую.

— Майю не видел? — спрашиваю его, когда мы встаём в очередь у окна раздатки.

— Неа, — качает головой Даня. — Мой приятель из её группы дружит со старостой, она говорит, что Майи уже две недели нет на учёбе, но задолженностей тоже нет. Она всё присылает по электронке, и преподаватели спокойно принимают её работы.

Я хмурюсь, озадаченная. Что ж, сегодня я намерена выяснить, куда она подевалась. Вяземский дал мне слово, и как бы там ни было, я верю, что сдержит.

При воспоминании о придурке, я чувствую, как под желудком сжимается. Вчера вечером он загнал меня в угол своим вопросом, на который я так и не ответила. Ни да, ни нет. Но, кажется, ответ мой ему и не требовался — он сам всё понял. Когда я промолчала, Вяземский после паузы, полной молчания, пожелал мне спокойной ночи в своей повелительной манере, а минут через десять, когда я старательно уже делала вид, что сплю, вышел из спальни. И я уже не слышала, когда вернулся, потому что на самом деле уснула.