Утром я встала пораньше, погуляла с Ритой, собралась и пошла на остановку, но через пять минут ожидания на остановке, чёрная тачка Вяземского резко затормозила рядом, а меня, после моего отказа, затолкали в машину. 

До самого университета мы не разговаривали. Да и о чём с этим шизанутым можно вообще разговаривать?

Когда на поднос мне плюхается тарелка с макаронами и котлетой, я сама забираю стакан с компотом с многоэтажной горки с подносами, и мы с Даней идём к свободному столику.

В столовой шумно, а у меня сегодня побаливает голова. Так бывает, когда не успеваю вовремя поесть — а утром я не успела. Поэтому без лишней болтовни я принимаюсь за обед.

Однако через пару минут шум как будто на несколько секунд притихает, а потом меняет тональность. Даня напротив делает глоток из своего стакана и морщится. Но, кажется, не потому что его компот кислый, а потому что он увидел что-то у входа в столовую, к которому я сижу спиной.

— Опять эти… — морщится он, но в глубине взгляда я успеваю разглядеть вспышку страха.

Обернуться я даже не успеваю, потом что спиной чувствую кого-то сзади.

И прекрасно понимаю, кто это.

По запаху туалетной воды. Да просто кожей его уже чувствую. 

И дёрнуться не успеваю, как на горло мне ложится грубая ладонь, вынуждая запрокинуть голову вверх. А потом к моему рту припечатывается рот Вяземского. Нагло и по-хозяйски.

Я шокировано дёргаюсь, но пальцы на горле чуть сжимаются, не позволяя даже опустить голову.

— Привет, детка, — в дьявольском взгляде насмешка и превосходство.

Я дёргаюсь, откидывая его руку. В столовой становится так тихо, что пролети муха — звук показался бы громче, чем у вертолёта.

Но спустя мгновение в столовой снова появляется гул. Как будто неестественный, словно все нарочито громко начинают разговаривать между собой, продолжая наблюдать за нашим столиком. Наблюдать за мной! За той, кто физически не переносит массовое внимание.

— Съеби, — коротко бросает Вяземский Дане, и тот, потупив взгляд, даже не посмотрев на меня, трясущимися руками забирает свой поднос, сгребает рюкзак и исчезает.

Вяземский и ещё трое его прихлебателей садятся за столик. Германа среди них я не вижу.

— Ты совсем охренел? — шиплю, переводя на него яростный взгляд, и вытираю рукавом толстовки рот после его поцелуя. Щёки горят так, что вот-вот с них пепел хлопьями начнёт слетать.

— Полегче, Анжелика, — обдаёт меня ледяным колючим взглядом, а работница столовой в этот момент сама ставит перед ним поднос с едой. — Я ведь предупреждал тебя, чтобы этот обсос не тёрся рядом. И сядь на место, — он кладёт на моё запястье свою руку и прижимает к столу, когда я дёргаюсь, чтобы встать, — пока я не решил ему напомнить, что дважды повторять не привык. Давай ты перестанешь дёргаться, и мы дадим твоему задроту-другу уйти.

Вот мразь же. Король жизни сраный.

— Заберите эти помои, — кивает Вяземский девушке из буфета, заделавшейся его личной официанткой. — И принесите ей нормальную еду.

— Не голодная, — говорю сквозь зубы, но никто не реагирует. Девушка уходит, а Вяземский, лениво ткнув в тарелке в кусок мяса вилкой, переводит взгляд на меня.

— Домой сама, у меня дела после пар, — говорит буднично, будто мы с ним вместе двадцать лет прожили. Сволочь. Вся столовая косые взгляды бросает и прислушивается.

— Ты обещал сегодня отвезти меня к Майе, — глухо говорю, сложив руки на груди и откинувшись на спинку стула.

— Отвезу. Будь готова в восьми.

Он делает глоток кофе и встаёт, кивая одному из своих миньонов:

— Проследи, чтобы она поела.

А потом уходит, оставив меня сидеть в компании его шестёрок.

Я жду за воротами. Десять минут назад Вяземский написал сообщение и сказал ждать его. С момента, как мы уехали в университет, он домой не возвращался.

Ровно в девятнадцать пятьдесят девять на дороге, ведущей к коттеджу Вяземских, появляется его тачка. Пока он подъезжает, я плотнее кутаюсь в свою куртку. Уже явно пора покупать зимнюю, но мне просто некогда съездить в торговый центр или хотя бы на ПВЗ, если заказать через маркетплейс.

Чёрная машина, хищно блеснув фарами, плавно притормаживает передо мной. Но я не успеваю взяться за ручку двери, как та сама распахивается, и из авто вылезает Максим. Он совершенно бесстыдно окидывает меня наглым взглядом, проходясь от подбородка и до самых кроссовок, а потом обратно.

— В платье тебе куда лучше, Анжелика, — подмигивает, и я замечаю в его взгляде какой-то новый интерес.

И вот что тебе ответить?

Я корчу гримасу и молча обхожу его, чтобы сесть в машину. Мне хочется как можно быстрее увидеть Майю. И я нервничаю в ожидании того, что именно могу увидеть. А тут ещё Вяземский-средний. Тоже, мать его, с особенностями развития.

— Пристегнись, — довольно спокойно говорит Кирилл, бросив брату вслед раздражённый взгляд.

Уж не знаю, где он всё это время был, но пахнет от него так, будто он только что из душа. И волосы влажные. И в пуловер в университете на нём другой был. Тёмно-синий. А сейчас молочно-белый.

Интересно, где он душ этот принимал? У какой-нибудь гламурной сучки?

И какого я вообще об этом думаю?!

Внезапная вспышка раздражения злит. Я вцепляюсь пальцами в сиденье и сосредотачиваю взгляд вперёд в лобовое. Кожей чувствую, что Вяземский около секунды внимательно смотрит на меня, и только потом, резко вывернув руль, разворачивает машину и даёт по педали газа.

Пока едем, я молчу. Стараюсь запомнить, в какую местность города мы едем, вдруг это мне пригодится. Напряжение так и не отпускает. Вяземский же, наоборот, как будто совершенно расслаблен, чего я и не помню, чтобы наблюдалось. Он как будто всегда собран, сосредоточен, на взводе. Сейчас же хоть и следит за дорогой внимательно, но от него исходят непривычные волны спокойствия.

Мы проезжаем район с новыми высотками и останавливаемся возле одного из домов. Я даже не скажу, сколько этажей в нём. Двадцать пять? Тридцать?

— Вылезай, — командует Вяземский.

Можно подумать, я бы и сама не догадалась, что пора выходить из машины.

Я захлопываю за собой дверцу автомобиля и осматриваюсь. Новый дом, новый двор со всеми благами — от интересной формы лавочек до причудливых клумб и детских площадок, которые не сильно отличаются от парка аттракционов. Хотя чему я удивляюсь — Герман не выглядит шпаной из бедного района явно.

— Пошли, — отдаёт очередную команду Вяземский, кивая идти за ним, я засовываю озябшие от холодного осеннего ветра руки в карманы куртки и, втянув голову в воротник, топаю за ним к подъезду.

Мы поднимаемся на лифте на шестнадцатый этаж, и я, уже лишь представив вид из окна, вся сжимаюсь в комок. До ужаса боюсь высоты, а в квартирах на такой высоте никогда и не бывала. Я в принципе мало где в гостях была.

Мы проходим светлый просторный холл, отделанный белой под мрамор плиткой, одинаковой и на полу, и на стенах. Не так в моём понимании выглядит подъезд, конечно. Тут и жить можно — тепло, светло, диванчик, цветок в большом напольном горшке.

В подъезде четырёхэтажки, где жила моя бабушка, тоже стоял диван и цветы в горшках, но и то, и другое неблагополучный сосед бабулин с мусорки притащил, решив навести “уют”.

Кирилл коротко стучит в одну из дверей, и через пару минут ему открывает Герман. Он в одних спортивных серых штанах и с голым торсом, светлые волосы всклокочены, из квартиры позади слышна музыка, но негромко.

— Привет, заходите, — кивает он и чуть отступает, пропуская нас внутрь.

Я делаю шаг через порог, не отрывая от этого ублюдка взгляда. Чувствую, как в венах тут же начинает вскипать кислота. Сжимаю зубы до хруста, готовая вцепиться ногтями прямо в его рожу, пока они с Вяземским здороваются за руку, а сам Герман бросает на меня презрительный взгляд.

— Где Майя? — шиплю, не разжимая челюстей. Жар поднимается по позвоночнику от ярости, а под желудком начинает сосать от страха за подругу, от того, что этот уёбок мог с ней сделать и, судя по всему, сделал.