— Есть хочешь? — спрашивает Кирилл, когда мы вместе заходим в его спальню, а встревоженная Рита вскакивает с моего матраса и бросается к нам. Сначала трётся о ноги Кирилла, потом о мои и так несколько раз. Мечется, мурлычет, тыкается усатой мордой в ладони.

— Нет, — качаю головой. Сама удивлена, ведь ела давно. Но, возможно, мне ставили какую-то питательную капельницу — на локте пластырь и немного саднит. — Мне нужно помыться. Волосы в пыли и сама я тоже.

Вяземский кивает и помогает мне стащить куртку.

— Как плечо?

— Жить буду.

Его губы трогает улыбка, но он ничего не говорит. Только кивает, пропуская меня в ванную. 

Ну, я думала, что пропускает.

Потому что когда я туда захожу и поворачиваюсь, чтобы закрыть двери, Кирилл мне не даёт. Он тоже входит в ванную комнату и встаёт у шкафа. Подпирает его плечом и складывает руки на груди.

— Кирилл, — говорю растерянно, подняв на него глаза. Я совсем не чувствую в себе сил сейчас сражаться ещё и с ним.

— Я не уйду, Анжелика, — отвечает глухо и твёрдо. Без привычной иронии или безапелляционной самоуверенности. — Я хочу тебя видеть. Всю. Полностью. Пальцем не прикоснусь, если не попросишь, но хочу видеть. 

Я делаю вдох, чтобы возразить ему. Чтобы… чтобы…

Чтобы что?

Чтобы он ушёл? Оставил меня в покое сейчас? Или вообще? Чтобы побыть одной?

Несмотря на то, что там, в душной пыльной могиле со мной была Римма, я впервые ощутила своё дикое, нестерпимое одиночество, с которым иду по жизни.

Впервые ощутила его ледяные клешни, сжимающие душу, так болезненно и стыло.

И неожиданно осознала, что несмотря на все унижения, через которые Кирилл протащил меня, он единственный, которому хоть в какой-то степени было не всё равно.

Кто в своей скотской манере, но всё же заботился обо мне.

Даже эти дурацкие тренировки — и те пошли на пользу, сделав меня сильнее и крепче. 

Меня даже родная мать не отвезла к врачу, когда в свои одиннадцать я сломала в драке руку. Это сделала наша соседка, потому что мама была в запое. А Кирилл, после того, как меня избили те стервы, отвёз к врачу. Да, к своеобразному, но всё же. И потом заботился, хоть ему и пришлось скрутить меня в бараний рог, чтобы сделать укол.

Он странный. Пугающий. Жестокий.

Но это он спас раненую дикую рысь, притащив её из лесу.

Он рисковал жизнью ради маленькой девочки.

Это он достал нас из-под завалов, разбив руки об острые обломки.

Он сидел в больнице, пока я была без сознания.

Он.

И сейчас мне так безумно хочется, чтобы он остался в этой ванной. Чтобы не ушёл.

Медленно выдохнув, я стаскиваю с себя сначала штаны, потом футболку, оставаясь в белье. А потом и от него избавляюсь.

Не особенно грациозно. С усталостью и пошатываясь. И не глядя в тёмные глаза, но ощущая их огонь на своей коже.

Распустив пыльные волосы, я захожу в кабинку и включаю воду. Дверь оставляю открытой, иначе мне совсем не будет чем дышать.

Кирилл стоит в полутора метрах от меня. Стоит и смотрит, замерев. Я остаюсь к нему лицом, а когда вода размывает волосы, стекает по лицу, то просто прикрываю глаза.

Так странно… я чувствую себя… в безопасности.

Нахожусь в опасном положении, обнажённая, рядом с очень опасным во всех смыслах парнем, но впервые за много лет мне не нужно оглядываться, просчитывать шаги и бесконечно думать-думать-думать. Можно отпустить… Хотя бы сейчас.

Приоткрыв глаза, я поднимаю руки, чтобы промыть волосы, но резкая боль в плече заставляет рвано выдохнуть и вздрогнуть. Вяземский напротив тоже вздрагивает, но не дёргается с места, словно пёс на цепи. Ровно до того момента, как я шепчу:

— Кажется, мне нужна по…

Я даже договорить не успеваю, как он рывком подаётся в кабинку и прямо в одежде встаёт под воду. Его пальцы удивительно нежно, что совсем не вяжется с ним самим, но уже знакомо мне, ныряют в мои волосы и начинают мягко их перебирать, позволяя воде вымыть всю пыль и грязь.

— Мне так рано пришлось расстаться со всем, что даёт девушке детство и юность. И я ни на что не могла повлиять, — шепчу, ощущая, как в груди разрастается горячий ком. — Невинность — единственное, что подвластно было моему собственному решению. Чем я могу сама распоряжаться. Если я позволю тебе её забрать, обещаешь, что больше меня не обидишь?

На большее меня не хватает. Я просто захлёбываюсь всем тем, чем меня накрывает внутри. Чувствую, что начинаю дрожать даже под потоками горячей воды.

— Я не собираюсь тебя обижать, Анжелика, — слышу негромкий, но твёрдый голос, в котором отчётливо слышится сдерживаемое напряжение. — И не хочу этого делать.

А потом предохранители срывает. И его, и мои.

Мы впечатываемся друг в друга губами, прикипая намертво. Спаиваемся в почти грубой долгожданной ласке без возможности разъединиться. 

Я ошеломлённо осознаю, насколько сильно мне это было нужно. Как будто я всё последнее время не могла дышать, и только сейчас получилось сделать вдох. Полноценный, глубокий, от которого кружится голова.

Кирилл обхватывает мою голову обеими ладонями и держит так бережно, словно я была чем-то невероятно ценным. Он продолжает меня целовать, глубоко проникая языком в мой рот, не прекращая поглаживать большими пальцами мой подбородок и скулы.

А потом его руки спускаются ниже. Медленно проходятся по шее, сжимают плечи. Меня подбрасывает на месте, когда одна его ладонь сжимает мою грудь, цепляя пальцем сосок. 

Я шумно выдыхаю и вытягиваюсь струной. Мне хочется прижаться обнажённой грудью к его груди. Чтобы тоже к обнажённой. Поэтому я цепляю пальцами низ его промокшей футболки и тяну вверх, помогая избавиться от неё. Жадно скольжу взглядом, а потом и пальцами по его гладкой коже, повторяющей идеальный рельеф сильных мышц.

В такт сердцебиению начинает пульсировать и всё моё тело. Особенно живот и горячая плоть между ног. Я на выдохе прижимаюсь к нему, ощущая, как мои соски проходятся по его коже. Вся вибрировать внутри начинаю, словно заведённая. А поцелуи в шею вот-вот доведут мою кровь до кипения.

Кирилл берёт мою руку, что в нерешительности замерла у резинки его штанов и прижимает к своему твёрдому члену. Я обхватываю его пальцами через ткань и страстно желаю потрогать без неё. Ощутить эту пугающую силу в своих руках.

— Ты смелая как для целки, — его рокочущий шёпот сливается с шумом воды, что продолжает литься на нас сверху.

— Ты ведь раньше говорил, что мне нечего бояться.

— Верно, — отвечает удовлетворённо, прикусывая мочку моего уха. 

— Тогда, может, снимешь их уже?

Не вижу, но скорее чувствую его усмешку, однако вслух он ничего не говорит, продолжая скользить руками по моему телу и ласкать языком шею и ухо, отчего я чувствую, как мои колени начинают подгибаться.

Но вдруг у меня появляется ощущение, что прежний огонь в нём притухает. Это заставляет растеряться. Ласки становятся неспешными, прикосновения размеренным, а потом и вовсе Кирилл крепко сжимает челюсти и отступает на шаг, оставляя за собой жгучий шлейф разочарования.

— Не здесь, — хрипло говорит он, качнув головой. — Я слишком сильно хотел тебя, Валькирия, чтобы вот так поиметь стоя в душе. 

Я продолжаю стоять под водой, пока сам он стягивает намокшие штаны и боксеры, а потом оборачивает бёдра полотенцем. Я успеваю увидеть его крупный стоящий во всей готовности член, прежде чем Вяземский оборачивает свои бёдра полотенцем.

Второе, большое и мягкое, ложится мне на плечи, а шум воды стихает.

— Замёрзла? — Кирилл смотрит мне в глаза, приподняв подбородок указательным пальцем. То выражение, отдалённо напоминающее уязвимость, замещается огнём, от которого меня пробирает насквозь.

Я вдруг так чётко осознаю, что я в его руках, в абсолютном подчинении его воле и желаниям. Его прихотям и всему тому, что он захочет сделать со мной.

И также ясно я понимаю, что мне страшно. Что я могу ему доверять. Что я хочу его.