У меня же связь со штабом пропала. Уже пробовал перед заходом, — далековато, одни помехи.

Спрашиваю у ведомого:

— Леха, что рассмотрел?

Он ответил с небольшой задержкой:

— Вкопанные в землю цистерны.

— Уверен?

— Да. Борта чуть выступают. Округлые. И горловины торчат.

— Молодец. Идем домой. Смотри в оба.

На посадку мы зашли без построения «коробочки»[2], — топливо на исходе.

Данные разведки я передал еще на подходе к передовой, но все равно, завершив рулежку и передав машину Потапычу, бегом припустил на КП — докладывать.

В блиндаже царит оживление. Присутствуют командиры эскадрилий. Наша сейчас на прикрытии линии фронта, скоро должны вернуться.

— Скворцов! Докладывай. Давай сюда к карте! — командир полка жестом прервал уставной порядок приветствий.

Я подошел к столу. Капитан Васюков мне кивнул и немного посторонился.

— Вот здесь, — я указал квадрат и очертил сеть оврагов. — Здесь крупный склад ГСМ. Я видел автозаправщики и штабеля бочек. Сорокин рассмотрел цистерны. Тут и тут, — ставлю пометки, — скопления танков. Все прикрыто батареями двадцатимиллиметровых зениток. Огонь плотный.

Васюков насупился.

— Что же будем делать Николай Иванович? — капитан смотрит на нашего командира. — Штурмовики в ночь не пойдут. Пока договоримся, глядишь и утро уже.

Он прав. Планировать совместную со «Илами» операцию уже нет времени. Скоро начнет темнеть, а значит немцы снова смогут дозаправить танки, и с рассветом опять попрут на наши позиции, где войска едва зацепились за новые рубежи тонкой нитью укреплений.

Командир мыслит схожим образом.

— Не успеем, — он в сердцах тяжело стукнул кулаком по столу. Гильза от ШВАКа, прижимающая край карты, скатилась, упав с жалобным звоном.

— У нас есть три машины с установленными бомбовыми держателями, — нарушив субординацию, запальчиво высказался старший лейтенант Голованов.

— Дело! — оживился капитан. — Если б до заката ударить!

Командир второй эскадрильи Петр Чайнов взглянул на часы, сокрушенно покачал головой.

— Разрешите высказать соображения? — спросил я.

— Говори, — разрешил Земцов.

— Шести бомб не хватит. Система оврагов разветвленная. Склад на самом деле очень большой. И немцы наверняка разделили его на изолированные сегменты.

— Так в чем же твои соображения Скворцов? Говори яснее! Ближе к делу!

— Ударить надо вот сюда, — я указал на то ветвление, где лично видел бочки с горючим и заправщики, а Сорокин там же заметил вкопанные цистерны. — Это подсветит цель. При таком условии бомбардировщики смогут сориентироваться на очаг пожара и ночью нанести массированный удар.

— А ведь лейтенант дело говорит! — тут же оживился Васюков.

— Сейчас же свяжусь со штабом фронта! — поддержал мысль Земцов.

— Товарищ майор, разрешите лететь! — попросил я.

— Нет. Ты на сегодня свое дело сделал, — отрезал командир. — В пятый вылет не пущу. Отдыхай. Сорокину передай — молодец. Так, — он повернулся. — На штурмовку пойдет первое звено второй эскадрильи. Чайнов, твое звено их прикрывает! Готовьте машины. Подвешивайте бомбы. Взлет по готовности!

— Ну, что товарищ лейтенант? — на улице меня поджидает Сорокин.

— Вторая эскадрилья бомбить будет. Мы на сегодня все, — буркнул я, недовольный, что нас не берут.

— Но как же так? — ведомый тоже расстроился едва ли не до слез. Несмотря на усталость он горит энтузиазмом.

Я хотел ответить, но в этот миг, двигаясь наискось относительно взлетно-посадочной полосы, над разрушенным домом и акациями вдруг появился беззвучно планирующий, дымящийся «ЯК». Винт не вращается. Водорадиатор разбит, мотор перегрелся и заклинил. По бортовому номеру я сразу понял: «Захаров».

Внутри все оборвалось. Вскочив на подножку стоящей у КП полуторки, я грохнул кулаком по кабине и крикнул водиле:

— Гони!

Машина Захарова быстро теряет высоту и скорость. Шасси выпущено, и это позволяет надеяться, что Илья в сознании.

Вот колеса коснулись бывшего колхозного поля. Скрипнули тормоза, и «ЯК» едва не скапотировал! Через десяток метров его вдруг резко развернуло.

Несемся по полю. «ЯК» остановился, кренясь на правое крыло. Плоскости и фюзеляж — в решето. Дымится, но не горит.

Я спрыгнул с подножки вскарабкался на крыло. Фонарь кабины заклинило.

— Монтировку!

Водила уже рядом. Вместе мы отжали фонарь, сдвинули его.

— Илья? Живой? Не ранен? Где болит? — крови вроде не вижу. Он сидит бледный, как лист бумаги. Пальцы рук мелко подрагивают.

— Ильюха!

— Нигде не болит… — едва слышно выдохнул он. — Я «Хенкеля» сбил… А Савва сгорел…

Постепенно начало темнеть. После осмотра я насильно привел Илью в столовую. Он еще не отошел от крайнего вылета. Ему надо выпить. И поспать.

В наступающих сумерках вдруг полыхнуло и взъярилось до небес далекое зарево.

Наши накрыли немецкий склад с топливом!

[1] ВНОС — посты воздушного наблюдения, оповещения и связи.

[2] Так называют стандартную траекторию полёта в районе аэродрома — обычно в виде прямоугольника в плане. Пилот следует по такому маршруту, чтобы грамотно зайти на посадку: последовательно выполняет развороты, выдерживая нужные курсы и высоты.

Фронт, — это особая, совершенно неповторимая среда. Жизнь и смерть переплелись тут так тесно, что кажется вросли друг в друга нервами.

Суровая обыденность чудовищных по своей сути событий сначала кажется гротеском, но затем ты втягиваешься в тяжелое, неровное дыхание фронта и становишься его частицей.

Утро наступило солнечное, но оно тонет в багряной мгле, — передний край густо истекает дымами, сквозь которые с трудом пробивается рассвет.

Здесь все — живое и мертвое, — зи́ждется на резких контрастах. Две оружейницы, — высокая, плотно сбитая Зоя и худенькая Аня — совсем еще девчушки, набивают ленту к авиационному «ШВАКу». Уже скрепленные снарядами звенья, словно тело металлической змеи, пологими волнами выбиваются из ящика, отливают мутными бликами и свисают, поблескивая двадцатимиллиметровыми жалами.

Рядом на куске брезента лежит механизм для выравнивания ленты.

Движения оружейниц точны и машинальны. Пальцы сбиты, ногти обломаны. Раскапотированный «ЯК» дает им тень ободранным в бою крылом. Винт машины застыл. На нем видны царапины.

Чуть поодаль, кинув реглан на травянистый взгорок, дремлет Лешка Сорокин, — мой ведомый. Его восковое, землисто-серое от усталости лицо, в утреннем свете кажется неживым, но это обманчиво. Вот он вздрогнул всем телом, что-то бессвязно пробормотал, но не проснулся.

Девчонки время от времени украдкой поглядывают в его сторону, о чем-то шепчутся. Это и есть — жизнь. Она будет кипеть назло всему, если только снаряд, пуля или бомба не поставят внезапную точку в порывах и чаяниях их юности.

Я врос в эту землю. Я дышу этой гарью, поднимаюсь в этот воздух, в лазурь бездонного неба, уже не мысля для себя ничего другого.

Обожженная степь проснулась рано. Со стороны переднего края слышна усиливающаяся канонада, временами сливающаяся в сплошной басовитый гул. До линии фронта уже рукой подать. Изредка неподалеку бухнет шальной разрыв, взметнется и опадет земля, но это не опасно. Я уже давно привык к обстрелам и даже не поворачиваю голову.

Бои идут страшные, напряженные. Наши отступающие части цепляются за каждый бугорок приволжских степей, овраг, речушку.

Моторы «ЯКов» уже прогреты. Сейчас на прикрытии войск — пара второй эскадрильи. Мы ждем сигнала.

Я растолкал ведомого. Жаль будить, но дрема перед вылетом тоже не дело.