— Доверяете?
— По роду профессии я мало кому доверяю, — усмехнулся Романов. — Знаешь, как говорят: «хочешь, чтобы было сделано хорошо, так сделай это сам». Но иногда проблема оказывается шире тебя. Шире твоих возможностей. И тогда да. Нужно доверять. Ты и Панфилов, — жаль, что он сейчас оказался в таком состоянии, — вы относитесь к тем, кто доверие заслужил делами.
Неожиданно.
— Я подумаю, Павел Сергеевич.
— Думай, не тороплю, — он крепко пожал мне руку и вышел из палаты.
* * *
На следующий день меня действительно выписали. С документами приехал капитан Звягинцев, — именно с ним мы недавно встретились в Петровской аномалии.
— Подбросить тебя или сам за руль?
— И ни то, и ни другое, — ответил я. — Пешком прогуляюсь.
— Ну, как знаешь, — он явно куда-то торопился. — Вот электронные ключи. Вот адрес. В машине, если что, есть автопилот.
— Понял. Спасибо. Разберусь.
Я действительно хочу пройтись пешком. Есть многое, над чем мне надо подумать. Как-то не хочется суетиться и куда-то спешить.
Выйдя с территории госпиталя, я пошел наугад. При современных средствах коммуникации заблудиться невозможно. Хотя, нейроимплантат мне отключили. Я настаивал на его полном физическом удалении, но на такой вариант не решились нейрохирурги. Пришлось выбирать компромиссное решение.
К слову, на улице довольно неуютно. Осень. Заметно похолодало. Дует пронзительный ветер, гоня свинцовую рябь по поверхности луж. Мимо течет нескончаемый поток машин. Из-за дождливой хмари их габаритные огни быстро теряются в отдалении.
Погода сегодня нелетная.
После жары августа сорок второго — мерзну, несмотря на теплую одежду.
Заметив поблизости торговый центр, я свернул к нему, поднялся по ступеням, а затем по эскалатору на второй этаж, где еще с улицы, сквозь панорамное остекление заметил небольшое уютное кафе.
Чашка крепкого натурально кофе, — вот, пожалуй, то немногое, о чем иногда вспоминалось на фронте. Не могу себе в этом отказать.
Я сел за столик у окна, сделал заказ через встроенную в столешницу панель и откинулся на спинку кресла. Мысли текут плавно.
Я расслабился. Расслабился и не заметил, как появились эти двое.
Они прошли прямиком и сразу же подсели ко мне, даже ничего не спросив.
Внешность неброская. Одежда безликая. Взгляды холодные.
Глупых вопросов не задаю. Понятно, что по мою душу. Но кто?
Оружия у меня нет. В мирной жизни не положено. Подать мгновенный сигнал, при отключенном нейроимплантате, тоже не могу. Для этого надо, как минимум, достать коммуникатор и активировать нужный сенсор.
— В чем дело?
Один из них взял бумажную салфетку и написал на ней короткую фразу, а затем пододвинул ко мне.
Мир сразу же стал враждебным. Я знаю о языке, который придумали для общения между собой продвинутые ИИ-агенты[1]. По крайней мере читал о нем.
Этот лингвистический код пока что не смог расколоть ни один криптограф.
Ясно, что ко мне подсели сателлиты. И на салфетке написан контрольный вопрос, ответ на который знал только лже-Зотов.
Вариантов у меня немного. Надо выиграть хотя бы несколько секунд, прежде чем они убедятся в произошедшей подмене матриц сознания…
— Я не говорю по-немецки.
Они мгновенно все поняли. И нескольких секунд мне не дали. Два выстрела прозвучали приглушенно и одновременно. В груди вспыхнула боль. Затем мир крутанулся и исчез.
* * *
Здесь не существует времени и пространства.
У меня снова нет тела. Сгусток моего сознания неосязаем, но он есть и пока что цел.
Рассудок как будто съеживается, словно его начинают медленно сжимать незримые тиски. Кажется, что вот сейчас мысли не выдержат, начнут деформироваться и тогда все… Я исчезну навсегда.
Направленный на меня взгляд из ниоткуда ощущается пронзительным холодом.
На этот раз все повторилось. В точности. Незримая сила взирает пристально, ни о чем не спрашивая. И теперь этот момент уже невозможно списать на травматический бред погибающего сознания.
Холод вдруг резко усилился, и все исчезло.
[1] Такой язык, разработанный нейросетями (самостоятельно разработанный ими), действительно существует и его пока не могут точно истолковать.
Эпилог
При отключенном нейроимплантате устройство обратного переноса не формируется.
Я выгнулся от боли, судорожно пытаясь вдохнуть.
Перед глазами плывут черные пятна. Ничего не вижу… Где же я оказался?
Очень медленно проступили очертания земляных стен, драпированных старыми плащ-палатками.
Я сижу за грубо сколоченным столом. В пальцах зажаты два кругляша, неосмотрительно наложенные один на другой.
— Товарищ лейтенант, пошли ужинать, — в землянку заглянул Сорокин.
Увидев Леху, я невольно вздрогнул, — настолько сильным и ошеломляющим оказалось напряжение момента.
— Ты иди, я догоню… — фраза вырвалась хрипло. — Задремал…
— А, ну ладно.
Меня трясет.
Лишь через несколько минут, немного придя в себя, я сумел кое-как разжать сведенные судорогой пальцы.
Устройства переноса надо разделить, хранить по отдельности и больше никогда не совмещать!..
Так и сделал. Действуя на полном «автомате», я спрятал их в разных углах, — глубоко и надежно, с уверенностью, что никто не найдет. Место приметное. Даже после войны здесь все еще сохранятся следы землянки…
Мысли скачут, как им заблагорассудится. Сердце теперь молотится, как бешеное.
Выйдя на улицу, я окинул взглядом наш полевой аэродром и понял, что тут прошло едва ли несколько минут, с момента, как были совмещены устройства переноса.
Вопросов и мыслей — не счесть.
Чтобы как-то прийти в себя от очередной ошеломляющей коллизии, я не придумал ничего лучшего, кроме как пойти к навесу столовой.
* * *
Как оказалось, — там меня ждали с нетерпением.
Ума не приложу, что тут происходит? Почему Потапыч, Захаров и Астафьев широко улыбаются, а Иверзев вдруг подорвался мне навстречу?
— Ну, Скворцов, где ты ходишь? Заждались уже! — начштаба в своем репертуаре.
— А в чем дело, товарищ капитан?
— Как в чем? Ну мы же договорились, что вечером после полетов соберемся. Ребята инструменты принесли. Тебя только ждали.
— Да не договаривались мы! — я действительно не помню такого разговора.
— Скворцов, ты это, общий настрой не ломай! Люди готовились!
Я откровенно растерялся, а Потапыч уже взял в руки гитару и вопросительно приподнял бровь:
— Сейчас, — вижу, что на столе перед ним лежит мятый листок с моими стихами.
Вот же неожиданно… Я ведь не готов!..
— Ну, Андрей?
Вокруг — мои боевые друзья.
Я не стал откашливаться. Не пытался себя на что-то настроить и оттого голос зазвучал хрипло:
…
Дымами истекала Волга…
Горела нефть, чернел мазут…
…
Потапов взял несколько аккордов, а мне вдруг остро вспомнились старшина Мохов, Трофим Доронин и лейтенант Искаков. Стоят перед глазами, будто живые…
…
В разводах соли гимнастерка,
И танки от оврага прут…
…
Астафьев уловил мотив. Вступила его гармонь.
…
К полудню степь мертва от зноя,
В небе стервятники парят.
И «Юнкерсы» с утробным воем,
Винтами месят этот ад…
…
Мой голос окреп. Стал сильнее, словно скорбь ушла, оставляя ярость:
…
Небо разорвано в осколки.
Над переправой дымный чад.
За Волгой нет земли, поскольку,
Под плоскостями — Сталинград.
…
Кто-то встал и зааплодировал, но его тут же угомонили. Захаров, переминавшийся с ноги на ногу, наконец вскинул смычок и тоже вступил. Впервые за последние дни я увидел, что его глаза горят жизнью.
