Я отвернул по́лог, вошел внутрь.

В палатке кроме Земцова, Иверзева и связистов я заметил незнакомого капитана со знаками различия автобронетанковых войск.

— Товарищ майор разрешите доложить результаты вылета?

— А, Скворцов. Заходи. Радиосообщение твое получили, но — докладывай, — командир устало потер переносицу, тяжело сел.

Я подошел к столу, застеленному картой. Быстро сориентировался, взял карандаш и, не делая явных пометок, движением очертил станцию:

— Сюда пришел состав с горючим. Цистерны уже растаскивают по тупикам и запасным путям. Станция очень плотно прикрыта зенитками, — я достал из планшета свою карту, где успел схематично пометить некоторые позиции немецких батарей.

— А скопления техники? — вклинился Иверзев.

— Явных нет, товарищ капитан. Эшелоны под разгрузкой стоят, это да, но думаю техника сразу же уходит куда-то в другие места. На обратном пути, — я указал небольшое село и обозначил дорогу, — обнаружил гаубичную батарею. Отработал по ней. Одно орудие точно повредил. Еще подбил грузовик. Затем вот тут, — я очертил квадрат — сцепился с двумя «мессерами», но безрезультатно. Они ушли к линии фронта.

— Молодец, Скворцов, — скупо похвалил меня Иверзев, делая какие-то пометки в своем блокноте. — Что скажешь по поводу ведомого? — тут же уточнил он.

— Обстановка была крайне сложной. Очень плотный зенитный огонь. Уходить от него пришлось на сверхмалых высотах…

— Защищаешь значит? — прищурился начштаба. — Он тебя бросил, а ты его защищаешь?

— Он меня не бросил. Непреднамеренно отстал, потеряв ориентировку в воздухе. Есть разница, товарищ капитан, и я ее учитываю.

— Ну смотри…

— Ладно тебе, Прохор Иванович, — вмешался Земцов. — Вечером, если надо, все выскажешь. А сейчас, — он взглянул на меня, — готовься к новому вылету, Скворцов. Пойдете на прикрытие войск. Немец прет озверело. Обстановка крайне тяжелая…

«Тяжелая, это мягко сказано», — подумал я, а вслух спросил:

— Кто поведет?

— Ерофеев.

Хорошо. Старший лейтенант Сергей Ерофеев — опытный летчик, хороший командир эскадрильи. Вопросов у меня больше нет. И так понятно: идем на смену тем, кто сейчас прикрывает войска. Только бы техники успели подготовить машину. Не хочу пропустить вылет.

Наш полк еще не обескровлен боями. Недавно с переформирования, мы еще не начали «выгорать».

— Все, можешь идти, — разрешил Земцов.

— Есть! — я козырнул и вышел.

Мысли уже в небе. В предстоящем вылете.

Мой «ЯК» не раскапотирован — хорошо! Вижу, что открыты лючки перезарядки пушки ШВАК и пулеметов ШКАС, — прямо сейчас оружейницы фиксируют ленту со снарядами. Она должна лечь ровно, без перекосов. За перезарядку взялся лично Потапыч. Налег на ручку. В результате его усилий зубчатый барабан ШВАКа прокрутился, и лента со снарядами поползла внутрь фюзеляжа.

По опыту знаю — на все уйдет минут пятнадцать. Есть время, чтобы перекинутся парой слов с Ерофеевым.

Моя память, — та из будущего, которое теперь субъективно стало для меня прошлым, не тускнеет.

Лето сорок второго. Полеты парами еще не закреплены в боевых наставлениях. Их пока что применяют на свой страх и риск лишь те летчики, кто через край хлебнул горечи потерь и сделал личные выводы[3].

Плотные построения и полеты звеньями без эшелонирования по высоте существенно ограничивают нашу свободу маневра и боевую эффективность, чем охотно пользуются немцы.

Мы с Сергеем говорили об этом. Надеюсь, он внял моим доводам.

Но я ошибся. Старший лейтенант смотрит хмуро. Явно опасается брать на себя ответственность. Самодеятельность в полку не поощряется.

— Вот, что, Андрей. Летим, как положено, — он явно готовился к разговору и предупредил мой вопрос.

— Ты уверен? Хорошо подумал?

— Да, подумал! — ответ прозвучал запальчиво. — Если бомбардировщики прорвутся к войскам, кто будет в ответе?

— Ты.

— Значит мне и решать! — отрубил он.

Времени вступать в спор нет. Через несколько минут вылет.

Бегом возвращаюсь к своему «ЯКу».

— Потапыч?

— Все в порядке, — он вытирает руки. — Машина исправна.

— Что с пушкой? Почему отказала?

— Не отказала. Расстрелял ты все, до железки. Лично проверил, можешь не сомневаться.

«Вот как? Значит зря на оружейников грешил. При штурмовке истратил весь боекомплект к ШВАКу…» — мысли проносятся стремительно.

— Дозаправлен, перезаряжен, — Потапыч коснулся законцовки крыла «ЯКа». Затем помог мне надеть парашют и выставил кулак. Я ткнул в него своим, — такая вот у нас традиция сложилась. Уж и не помню, как это вышло впервые, еще под Москвой дело было.

Забираюсь в кабину. Мотор не успел остыть. Быстро произвожу ставшие уже привычными, отработанные до полного автоматизма манипуляции. Под давлением сжатого воздуха винт провернулся. Вдавливаю и удерживаю кнопку зажигания, но двигатель не заработал. Считаю секунды. Три… Шесть… — уже надо бы отпускать, но Потапыч кричит:

— Жми, жми вибратор[4], давай, сейчас схватит!

Завелся!

Закрываю кран пневматического самозапуска, быстро обегаю взглядом приборы. Давление масла. Температура масла и воды. Норма…

Ерофеев к этому времени уже закончил рулежку.

Я тоже выруливаю на старт.

Комэск взлетел первым, за ним его ведомые. Теперь наша очередь. Начинаю разбег. За мной — Сорокин, следом Дима Поздниченко. Оба младших лейтенанта пока неплохо себя показывают.

А полоса-то утрамбована скверно. Еще остались ухабы… Только бы не сорвать ритм… Мотор тянет ровно, левой педалью компенсирую реактивный момент винта. То и дело бросаю короткий взгляд на указатель скорости. С отрывом торопиться нельзя. При раннем взятии ручки можно легко потерпеть аварию.

Взлетели. Ведомые пристроились, держатся уверенно. С радиосвязью, к моей немалой радости, вопрос в войсках начал решаться. У младших лейтенантов на машинах установлены только приемники, у Ерофеева и у меня — приемник и передатчик.

Осматриваюсь, а затем касаюсь ларингофона:

— Второй, держись свободнее, не жмись ко мне! Третий, чуть выше.

Выполнили, значит слышат меня хорошо, связь устойчивая. Теперь в набор высоты!

К линии фронта мы подошли на двух тысячах, в плотном строю.

— «Лаптежники»[5]! Левее! Атакуем! Второе звено, — связать боем прикрытие! — голос комэска слегка искажен помехами.

Множество мыслей пронеслось у меня в голове за те мгновенья, пока звено Ерофеева доворачивало на «Юнкерсы».

Внизу позиции наших войск. И дела на передовой совсем плохи.

Часто и хаотично вспухают разрывы. Взблески пламени, клубы дыма и пыли с высоты кажутся ничтожными, но на самом деле там царит ад. По переднему краю долбят немецкие гаубицы, минометы и полевые орудия, а за валом огня на разорванные нитки траншей накатываются танки.

Их сдерживают лишь несколько наших орудий, да отчаянное мужество пехоты.

В небе вращается исполинская наклонная фреза, собранная из отдельных вражеских машин, — девятка «Ju-87» встала в круг, штурмуя позиции наших войск.

Земля горит и дыбится. Пока один «Юнкерс» вспарывает траншеи огнем из пушек, на подходе, в пикировании уже следующий, а за ним еще и еще. Их утробный рев способен разорвать и смять даже самые крепкие нервы. После короткой штурмовки «лаптежники» лезут ввысь, двигаясь по траектории, похожей на наклонный овал. Достигнув апогея, они теряют скорость и снова устремляются к земле.

А на подходе еще две стаи бомбардировщиков, — но они пока далеко…

Прикрытие этого участка фронта, — восемь «мессеров», барражируют на трех тысячах. У них почти километр преимущества в высоте относительно нас.

Все это промелькнуло в мыслях и стало прошлым.

Касаюсь ларингофона, плотно прижимая его к горлу, и отдаю команду ведомым: