Он прав. В фюзеляже зияют внушительные пробоины. И проводку где-то закоротило раз обе лампочки горели. Но я сам виноват. Проморгал. Выжил, по сути, каким-то чудом. Даже не зацепило. А вот стойку шасси выбило и заклинило. А ведь я на посадку заходил, как путный, думая, что все исправно!..

Вдоль взлетно-посадочной полосы уже ползет трактор. Мою искалеченную «семерку» оттащили в сторону. Через минуту взлетела ракета, и Зотов пошел на посадку.

Дышать по-прежнему трудно. Сильно болят ребра.

Я дождался пока ведомый сядет и закончит рулежку. У него всего пара пробоин в плоскостях.

Иван вылез из кабины, нашел меня взглядом и помахал рукой. Молодец. Сегодня он меня реально выручил!..

Идем на доклад.

Эх, машину жалко… Всего два вылета, и теперь, наверное, спишут на запчасти. Не хотелось бы остаться безлошадным…

Зотов держится скромно.

— Спасибо, Ванек. Ты меня сегодня спас.

— Да, что ты, брось, — он смутился.

— Ладно, ты «мессер» размалеванный видел?

— Со щитом и гербом на фюзеляже? Видел конечно. На него и разворачивался.

— Как он тебе показался?

— Ну, я толком ничего прочувствовать не успел. Он ведь отвернул.

— А меня он второй раз сбивает. Причем внезапными атаками с очень неудобных ракурсов. Какая-то нечеловеческая точность стрельбы.

Зотов остановился, как вкопанный.

— Думаешь, наш клиент?

— Знаешь, теперь уже не исключаю.

— У него бортовой номер «4», — сказал Зотов. — Я успел заметить. И символика геральдическая. Попробую вечером по памяти нарисовать. Хотя если еще раз встретим, узнаю и так.

— Надо встретить. Обязательно надо. У меня теперь к нему счет.

Зотов почему-то хмуро промолчал, задумался.

На КП нас задержали примерно на полчаса. Помимо подробного доклада пришлось чертить схемы немецкого аэродрома и значками помечать, где и что удалось обнаружить.

В конечном итоге я справился первым. Зотов все еще чертит позиции немецких зенитных батарей. Похоже будет планироваться массированный налет.

Заметив, что я завершил, Иверзев забрал схемы просмотрел их, хмыкнул и велел:

— Ты, Скворцов, сейчас топай к Измайлову. Пусть он тебя осмотрит.

— Так точно. Разрешите идти?

— Давай, иди, и чтобы все указания военврача выполнял. А то знаю я вас.

Спорить я с ним не хочу. Не то настроение, да и устал очень. И еще досада затаилась глубоко внутри. А если честно — самолюбие сильно задето. Второй раз подряд меня сбивает один и тот же немец. Хотя — я сам виноват. Оба раза его проморгал, а это уже закон воздушного боя — не заметил противника, и ты сбит!

Лазарет нашего полка расположен чуть в стороне от аэродрома. Метрах в двухстах. Палатки хорошо замаскированы. Раньше мне здесь особо делать было нечего, ссадины и так проходили, а от ранений бог миловал.

Наш военврач 3-го ранга Михаил Терентьевич Измайлов человек добродушный, внимательный. Меня он осмотрел досконально, но, к счастью, от полетов не отстранил. Сказал, что, судя по всему, трещин в ребрах нет, только ушиб. Дал мне какую-то мазь, объяснил, как пользоваться и велел обращаться, если сохранится боль и стесненное дыхание. Видимо решил, что раз моя машина разбита, то в ближайшие дни мне так и так в воздух не подняться. Это он зря так рассудил. Зная Потапыча, я не удивлюсь если мою семерку быстро вернут в строй.

А Потапыч-то легок на помине! Оказывается, он уже поджидает меня подле лазарета.

— Ну, ты как, Андрей?

— Ребра целы. В общем жить буду, — я хотел отшутиться, но он почему-то очень мрачен, даже не улыбнулся, смотрит исподлобья.

— В чем дело? Совсем плохо да? Не восстановишь машину?

— Восстановлю. Завтра к вечеру будет готова.

— Тогда чего такой мрачный?

— Нет повода для веселья. Пойдем, покажу кое-что.

— А просто сказать не можешь?

— Не могу. Показать надо. А дальше уж сам решишь, что с этим делать.

— Ладно, пошли, — я встревожился. Потапыча мало что может по-настоящему огорчить, а уж тем более — ввергнуть в уныние и тревогу которые сейчас написаны на его лице.

Мою «семерку» уже отбуксировали на площадку для ремонта. Удивительно, но вокруг машины — никого.

Потапыч кряхтя подлез под маскировочную сеть и вернулся оттуда с каким-то предметом в руках.

— Вот. Вытащил из силового набора фюзеляжа, — он протянул мне неразорвавшийся снаряд. — Сам думай, что с эти делать.

Я внутренне похолодел.

— Какой был ракурс стрельбы?

— Ноль-четыре. Ну или одна четверть в крайнем случае, — ответил он.

— То есть без вариантов? Потапыч, ты уверен?

— Да, Андрей, без вариантов. Все остальные пробоины расположены под совершенно другим углом. И они от немецких снарядов.

«Вот же засада…»

На моей ладони увесисто лежит неразорвавшийся снаряд от нашей авиационной пушки ШВАК. А значит выпустил его по мне Зотов.

— Я обязан доложить, — Потапыч по-прежнему хмурится.

— Знаю, что обязан. Но пока — погоди. Сам с ним поговорю.

— Андрей, это не шутки!

— Да не шутки. Но Зотов сегодня меня спас. А вот перед этим, после боевого разворота, на схождении с «мессерами» он ошибся в пилотировании и очень плотно прижался к моей машине.

— Думаешь случайный выстрел?

— Надеюсь, что да. Со всяким могло случиться.

— В общем, сам решай.

— Ладно. Не нервничай. Разберусь.

[1] Скворцов в августе 1941 отдал свой «медальон» Захарову, но когда тот получил ранение и ненадолго убыл в госпиталь (это было под Москвой), то Андрей обнаружил медальон в его вещах. Существовала серьезная опасность утраты, и он решил оставить устройство переноса при себе, хотя бы до конца войны. С тех пор он носит его на шнурке, на шее.

[2] У’Bf-109G2' — Daimler-Benz DB 605A. На боевом режиме (до 30 минут) у земли он выдавал около 1310 л. с. У «Як-7Б» — М-105ПФ. Его максимальная мощность на номинальном режиме у земли — примерно 1180–1210 л. с. Максимальная скорость у земли: «Bf-109G2» — около 530 км/ч (в боевом режиме). У «Як-7Б» — порядка 514 км/ч. Конкретные показатели могут меняться в зависимости от многих факторов.

Зотова я перехватил на выходе с КП.

— Иван, ты ничего не хочешь мне сказать?

— Да, нет… — он вопросительно приподнял бровь. Выглядит крайне усталым. — А в чем дело?

— Давай-ка отойдем в сторону. Есть разговор.

— Ладно. Пошли, — согласился он.

Мы миновали навес столовой и свернули к берегу Ахтубы.

— Так в чем дело, Андрей? — спросил он, когда мы остановились под сенью очень старой, растущей у самой воды ивы. Раньше мы с ним договорились, что вне официального круга общения обойдемся без фамилий и званий.

— Объясни, — я вытянул руку и разжал ладонь.

— Ну, снаряд от «ШВАК», — Зотов не выглядит испуганным или взволнованным.

— Вот именно. Чудом неразорвавшийся. Потапыч вытащил его из моей «семерки». Ракурс стрельбы — с хвоста.

Вот теперь Зотов смертельно побледнел. Он все моментально понял.

— Погоди… Хочешь сказать…

— Ничего я не хочу сказать! Хочу услышать твое объяснение!

Он сжался и даже голову слегка втянул в плечи. Вид подавленный.

— Кажется я подошел очень плотно, ну на выходе из боевого разворота… ты еще по рации на меня прикрикнул…

— Да. Помню. Но до немцев было еще далековато. Схождение едва началось.

— Я сбрасывал предохранитель… Мог зацепить гашетку… Случайно… Не помню… Тот момент как в тумане…

— А зачем ставил на предохранитель⁈ В бою-то зачем⁈

— Случайно. Машинально. Потом опомнился, снял. Мог и гашетку задеть, — пробормотал он. — После боевого разворота плохо соображал. Напряжение сильное… И перегрузка… И немцы на встречных…

Он крайне расстроен и подавлен. Выглядит неподдельно. Вряд ли играет…