И я продолжил:

…

Их свора, нас всего лишь двое,

Рвемся навстречу черной мгле…

Я атакую, он прикроет…

И комом пламени — к земле…

Еще заход… Держись пехота!

Звенит надсаженный мотор,

А у разваленного ДОТа,

«Юнкерс» пылает, как костер.

…

Ритм музыки внезапно стал чуть медленнее. Это Потапыч. Он как будто знает, о чем пойдет речь, и я не противлюсь, тоже чуть сбавляю темп:

…

Разбит фонарь моей кабины,

Кручусь один в прогорклой мгле,

Но весь свинец сегодня — мимо,

Браток, я помню о тебе…

…

И снова энергичнее, отрывистее:

…

Плоскость в лохмотья, ветер воет,

Я на посадку захожу,

Кто ж завтра-то меня прикроет?

Узнаю, если доживу…

…

Я замолчал. Кажется, сказано все. Больше нет сил петь. Но аккомпанемент не стих, а все, кто был тут, включая командира полка и даже Иверзева, подхватили, нестройно, но искренне:

…

Небо разорвано в осколки.

Над переправой дымный чад.

За Волгой нет земли, поскольку,

Под плоскостями — Сталинград.

Последние аккорды смолкли.

Захаров опустил смычок.

Разгоряченный и взволнованный он подошел ко мне:

— А ведь хорошо получилось, правда⁈

Я кивнул. У самого дыхание в какой-то момент сдавило, особенно когда все подхватили припев хором. Не думал, что Иверзев раздаст это четверостишье и заставит его выучить.

Стало как-то спокойно и уверенно на душе. Я снова здесь, на фронте. С боевыми друзьями. Все остальное сейчас не имеет значения.

В эти минуты мне вдруг подумалось: «Если доживу до победы, то не уеду жить в тихую глубинку. Наверное, не смогу. Скорее всего — сейчас представил это отчетливо, — скорее всего убедившись, что известная история осталась неизменной, я поступлю иначе».

Как именно?

Об этом пока говорить рано.

В темном небе над Сталинградом сверкают рваные, неравномерные вспышки.

Сражение продолжается. До перелома в нем еще далеко, а в уравнении истории теперь появилось несколько опасных переменных…

© Андрей Ливадный

2025–2026 год.

Краснодарский Край.