— Летун, не вставай!

Кажется, что «Дегтярев» ударил над самым ухом. Горячие гильзы, дымясь полетели в пожухлую траву. Одна обожгла мне щеку.

Где-то поблизости раздался отчетливый лязг гусениц. Ему вторит еще один такой же звук. Я привстал, стряхивая землю с головы и плеч, как вдруг совсем рядом ударило танковое орудие. Затем вдруг раздался звонкий до невыносимости металлический звук и снопом сыпанули искры.

Медленно оборачиваюсь.

Наш «КВ»!

Секунду назад мне казалось, что все кончено. На наших позициях почти никого не осталось в живых. Удержать их выглядело делом невозможным.

— Летун! Не тормози! Пехоту отсекай, иначе танку хана! — знакомый старшина сунул мне в руки «Дегтярев». Рядом на бугорок легла металлическая переноска, с выштампованной красной звездой. — Давай, сынок!

Он скатился в осыпавшуюся траншею и тут же скрылся из виду. «КВ» крутанулся на одной гусенице, поворачивая. Вновь оглушительно рявкнуло его орудие. Я успел заметить на борту башни длинный глубокий шрам — он еще дымится. Вот откуда был сноп искр! Немецкий бронебойный снаряд зацепил по касательной…

Руки слушаются плохо. Я прополз несколько метров, пристроился на краю свежей воронки. Открываю огонь. Бью короткими очередями. В переноске еще три диска, но надо экономить. Вдруг поднимутся еще в одну атаку?

Издалека донеслась короткая канонада. Немцев прижало огнем нашей дальнобойной артиллерии. В поле перед траншеями теперь дымят несколько подбитых вражеских танков. Остальные начали откатываться.

«КВ» вдруг рыкнул мотором и лязгнул гусеницами, резко сдавая назад, под небольшой уклон, за тем взгорком, где была позиция нашего орудия. И вовремя. Сразу три снаряда прилетели со стороны немецких позиций. Один не разорвался, разметав землю, словно огромная пуля.

И все. Бой вдруг закончился. Как-то внезапно и обыденно.

«КВ» развернулся и пополз назад, в тыл.

Я немного выждал, затем подхватил переноску с дисками и кое-как добрался до разорванной свежими воронками траншеи. Там оказались двое — старшина и ефрейтор, — он откапывал из-под оползня земли противотанковое ружье.

— Куда же он⁈ — спросил я, подразумевая наш танк.

— Как куда? Пополнять боекомплект и другим помогать, — старшина привалился к стенке окопа, жадно припал к фляге, сделал несколько глотков, а затем протянул ее мне.

— А мы? Как же мы тут без танков? Орудие-то разбито!

— Эх, летун, на земле ты пороха не нюхал, сразу видно. Ты уж не серчай, товарищ лейтенант. Это я так, по-отцовски. Кто ж тебе танк насовсем выделит? Им «дыры» в обороне затыкают. А мы что? Мы ж отбились, верно?.. Вот стемнеет — орудие откопаем. А потом окопаем, если еще годное. Глядишь, а к утру может подмогу пришлют. Удержимся, не впервой, — он похлопал меня по плечу и добавил:

— Пошли, летун, проверим, кто жив еще. Сдается, наш КП разбило.

[1] Технически неверно. Наши станции «РСИ-4» — коротковолновые (КВ), а немецкие «FuG-16» использовали ультракороткие волны (УКВ).

[2] В документах того времени часто встречаются примеры одиночных вылетов, в том числе и на перехват. Иногда одиночный самолет завязывал бой, а другие подходили позже.

[3] Авиационный перкаль — тонкая, но очень прочная хлопчатобумажная ткань из длинноволокнистого хлопка. В конструкции крыла «ЯК-1» использовалась бакелитовая фанера, обклеенная перкалем. Сверху наносился аэролак с пигментом, чтобы получить нужный цвет.

[4] Официально «ЗИС-3» приняли на вооружение 12 февраля 1942 года.

КП действительно оказался разбит.

Из-под земли во все стороны торчат бревна. Накаты разметало. Похоже было прямое попадание, — снаряд разорвался изнутри. Старшина это тоже понял. Он тяжело вздохнул и устало присел на одно из бревен:

— Сермяжин хороший командир был. Крепкий. О солдатах радел. Заботился. Но и нагоняя мог дать — будь здоров, — глаза старшины блеснули. Он украдкой вытер скупую слезу.

— Как величать-то тебя? — я присел рядышком.

— Мохов я. Павел Кузьмич.

— Вот что, Пал Кузьмич. Побуду я у вас до утра. Ну или пока подмога не подойдет.

— Эт хорошо. Без командира никак. Худо без командира. Но тебе ж в часть надо?

— Связаться бы мне с полком, — я кивнул. — Не хочу, чтобы хоронили до времени.

— Тож, верно. Ну а ты? — он достал кисет и закрутил «козью ножку». — Ты у нас кто будешь, лейтенант?

— Андрей Скворцов.

— А по батюшке?

— Алексеевич.

— Так вот Андрей Лексеич, нету связи-то. Провода-то вишь осколками порубило. А радиостанция на КП была. Смекаешь?

— Смекаю, — я взглянул на положение солнца, затем перевел взгляд на немецкие позиции. Получили по зубам, твари… притихли. — В общем, останусь пока. Ненадолго. Пошли народ собрать. Посыльного в тыл надо отправить. Где штаб-то ваш?

— А откуда ж мне знать?

— То есть как? — я остановился у излома осыпавшегося хода сообщения.

— Так побили нас сильно у железной дороги, — старшина неопределенно указал в направлении позиций, уже несколько дней занятых немцами. — Отступали мы. От батальона почитай только три десятка душ осталось. Траншеи-то эти не мы рыли. Пришли, встали, — ротный наш Сермяжин командовал. Вот такие дела. Кто справа, кто слева, где штаб полка — не знаю.

— Значит так, — я быстро прикинул, что можно сделать. — Сейчас собираем бойцов. Затем по сумеркам откапываем орудие. Если исправно — хорошо. Нет, значит так продержимся. Какой участок вы обороняли?

— Дык, метров восемьсот. КП как раз был по центру.

— Ладно отец, разберемся. Организуем пару опорников, продержимся.

— Опорников? А что это? — удивился он незнакомому термину.

— Опорные пункты, — скупо ответил я. — С флангов пулеметчики путь окапываются. Орудие в центре поставим. Сманеврируем огнем. Но с соседями обязательно надо связь наладить. Хотя бы узнать, кто сейчас на флангах?

— Сделаем… Но лучше тоже по сумеркам, — старшина, кряхтя пошел дальше. Возраст у него уже солидный.

Мы прошлись по полузасыпанным траншеям. Артподготовка перед немецкой атакой была очень сильная. Весь наш передний край перепахан.

От сводной роты осталось тринадцать человек. И еще раненые — семеро. Из них четверо тяжелых.

— Есть какой-то транспорт? — спросил я.

— Лошадь. И подвода, — ответил один из бойцов. — Лошадь там за пригорком навязана. Слышал я как ржала, рвалась, но вроде уцелела.

— Проверь, бегом.

— Есть…

Я обернулся к сержанту с перебинтованной головой, приказал:

— Раненых — на подводу. Отправить в тыл. Возглавишь обоз.

— Есть возглавить… — он, превозмогая боль, тут же встал и начал отдавать распоряжения, а я вытащил из планшета тетрадный листок, быстро написал донесение, и отдал ему:

— Пойдете вот сюда, — я отметил на своей карте ближайший населенный пункт в нашем тылу. Доложишь кому-то из командиров, кто там будет. Вот тут я особо отметил: пусть свяжутся с моим полком, сообщат, что жив и прибуду, как только смогу. Понял?

— Так точно товарищ лейтенант!..

— Все. Организуй раненых и идите с богом. Остальным — пройти по траншеям. Собрать оружие и боеприпасы. Старшина!

— Тут я, товарищ лейтенант!

— Отправь двух человек на правый и левый фланги. Пусть установят контакт с соседями. Ползком. Нечего ночи ждать!

Он кивнул, обернулся.

— Комьев. Сенчук. Подь сюда!

Вот так ненадолго я принял командование остатками сводной стрелковой роты.

До сумерек немцы в повторную атаку не поднялись. Изредка начинали бить их минометы, но огонь был неприцельный, тревожащий.

Наблюдательный пункт мы организовали чуть правее разбитого блиндажа. Старшина принес трофейный немецкий бинокль. О блин, цейсовская оптика…