Время тянется очень медленно. Невыносимо хочется пить. Сколько же ждать? Когда же закат?

Ишь чего захотел. Солнце-то еще почти в зените.

Не в силах лежать, я снова пополз, теперь — к подбитым танкам. Не могу мотивировать свой поступок здравым смыслом, но таиться на дне воронки, слушая немцев — невыносимо.

Танки оказались очень плохим укрытием. О том, что внутри могут оставаться тела убитых танкистов, я вспомнил, но поздно. От запаха тлена к горлу моментально подкатил ком, и пришлось ползти дальше, от бугорка к бугорку, от воронки к воронке — тихим сапом, пока впереди, за пожухлыми султанчиками степных трав не появились брустверы наших траншей.

Сколько прошло времени — не знаю, но когда меня подхватили руки красноармейцев, силы уже совершенно закончились.

— Вот же неугомонный ты, товарищ лейтенант!.. Я тебе шо кричал? Погодь до темноты. А ты? — седоусый старшина отчитал меня, как мальчишку, нисколько не смущаясь званиями. — Вот вдарила бы ихняя артиллерия, да и нас бы поубивало. Ты ж не понимаешь шо ли, что смерть за собой тащишь, сынок?

— Извини, отец. Где ваш командир? Мне со своими надо связаться, в полк сообщить, что живой.

— До вон, на правый фланг иди, — он зачем-то махнул рукой, будто тут можно заблудиться. — По траншее топай. Блиндаж увидишь, там КП. Капитан Сермяжин. Ему доложишься. Там и связь.

— Спасибо, отец.

— Топай, топай…

Я не стал задерживаться, лишь чуть отдышался, напился воды из солдатской фляги и пошел. Мне действительно надо доложить в полк, что живой. И попутку какую-то найти. Не пешком же до аэродрома добираться?

Метров через сто я вышел к окопанному орудию. Сначала взглянул мельком, но затем остановился — не могу взять в толк, что же тут неправильно? За что именно зацепился взгляд?

Позиция «ЗИС-3»[4] была оборудована на небольшом взгорке.

Зачем это нужно? Взгорок дает ряд несомненных преимуществ: расчет отлично просматривает местность, а линия огня располагается выше пехотных траншей.

Я подошел ближе. Щит орудия едва выглядывает над капониром. Станины закреплены в землю, колеса наполовину скрыты бруствером. По бокам в небольших ответвлениях расположились снарядные ящики, прикрытые мешковиной. У казенника я заметил так называемый «расходник», — пять снарядов, аккуратно уложенных на брезенте.

Позиция удобная. Сектор обстрела отличный, но в расчете всего два человека, вместо шести. Смуглый лейтенант и красноармеец. Оба сидят, привалившись к лафету и дремлют. Их гимнастерки выгорели и пропитались солью, — вижу белесые разводы на вылинявшей ткани.

Наверное, лейтенант почувствовал направленный на него взгляд, потому что вздрогнул и открыл глаза. Затем нехотя встал, потер веки и протянул мне руку.

— Искаков. Командир орудия. Какое-то дело ко мне, товарищ лейтенант? — он взглянул вопросительно.

— Скворцов, — я пожал его ладонь. — Извини, что разбудил. А почему вас двое? — чтобы не молчать поинтересовался я, потому что никакого дела у меня к нему не было.

— Побили вчера наш расчет…

В этот момент со стороны немецких позиций вдруг донесся тяжелый, раскатистый рокот. Он прозвучал глухо, низко и мощно.

— Ложись!!! — оба артиллериста тут же ничком бросились на землю.

Я чуть замешкался, и лейтенант резко дернул меня за ногу, повалил. В этот миг послышался тонкий свист и какой-то шелест, а затем рявкнуло, — близко, мощно, слитно, — стеной.

— С-суки!.. — Искаков, сплюнул ругательство. — Атака!.. Трофим… К орудию!..

Я внезапно оказался не у дел. Двое артиллеристов принялись действовать слажено, без лишних слов.

Снаряд вошел в казенник. Клиновой затвор «ЗИСа» автоматически закрылся. Лейтенант припал к прицелу, крутанул рукоятки, расположенные слева от ствола, — сначала вертикальную наводку, затем — горизонтальную.

Я выглянул поверх бруствера.

По нашим траншеям молотят разрывы. Работает несколько немецких гаубичных батарей. Все вокруг затянуло дымом и пылью…

— Танки! — стылый крик раздался над обожженной зноем землей.

Легкий ветерок смял мглу.

Я еще толком не успел ничего разглядеть, как вдруг ударила яркая красноватая вспышка. Моментально глохну. Тяжелый грохот ощущается не столько ушами, сколько грудной клеткой. Ствол «ЗИС-3» резко подался назад и тотчас же вернулся в исходное положение. Экстрактор выбросил дымящуюся гильзу.

— Снаряд! — лейтенант вновь крутанул один из верньеров наводки.

Единственный боец расчета еще не успел убрать горячую гильзу, и я метнулся к брезентовому полотнищу с боеукладкой.

— Бронебойный! — выкрикнул Искаков, но я не понял, и он резко добавил: — Красная полоска!

Схватил. Подношу!

Лязгнул затвор. Трофим (фамилии не знаю) уже держит в руках спусковой шнур.

— Огонь!

Зажимаю уши. Орудие вздрогнуло, даже слегка подпрыгнуло, взметнув пыль.

С болезненным любопытством вытягиваю шею.

Дым черный, пыль серая, — она вздымается вслед за немецкими танками, а вдоль земли стелются сизые выхлопы. Фигурки пехоты кажутся неприметными на этом фоне. Они перебегают небольшими группами по двое-трое, двигаясь вслед за броней.

Из глубины немецкой обороны вновь ударили гаубицы. Их минометы работают, не останавливаясь. Сверкают разрывы.

— Снаряд! Бронебойный!

Подношу.

Лязг гусениц неумолимо наползает на нас. Дистанция сокращается. Не знаю были ли поблизости другие наши орудия, — из-за ограниченной видимости бой дробится на рваные фрагменты восприятия…

— Бронебойный! — закричал командир орудия.

Теперь уже могу отличить. В расходнике снарядов с красной полосой больше нет. Метнулся к ящикам, укрытым мешковиной, — точно, они.

Хватаю, возвращаюсь.

Трофим мешковато привалился к стенке капонира. Под ним уже натекла густая лужа крови. Лицо бледное, мертвое…

Остро пахнет порохом. Казенник орудия слегка дымится в открытом положении.

Лейтенант Искаков как будто не в себе. Припал к прицелу, и говорит, то криком, то шепотом, словно вокруг него полный расчет:

— Двести пятьдесят… идет бортом!.. бронебойный!.. в стык плит!.. Заряжающий, мать твою!..

Досылаю снаряд. Кричу:

— Есть!

— Огонь!

Я отступил на шаг, подхватил конец спускового шнура, дернул.

Орудие рявкнуло. Удар тяжелый, будто раскололся огромный камень. Дульный тормоз выбросил гаснущее пламя, а пороховой дым моментально перехватил дыхание. Ствол откатился и тут же вернулся.

Немецкий танк резко встал, будто споткнулся. Башня прекратила вращение. Из-под люка вдруг повалил черный дым.

— Бронебойный! — Искаков вновь прильнул к прицелу. — Левее, пол деления! Не дать ему развернуться!

Дальше все вдруг потонуло в багряной пелене.

Разрыв ударил близко. Очень близко. Земля взметнулась, на миг заслонив весь белый свет серо-черным по́логом, и вдруг как будто бы застыла в воздухе. Словно мое субъективное время остановилось или выключилось.

Почти ничего не соображаю. Не могу дышать. Чувствую, как по лицу сочится кровь. Отчаянно взмахнув руками, чтобы удержать равновесие, я упрямо попытался продавить эту вставшую стеной мглу, как вдруг время снова сорвалось в прежнем ритме. Из скрученного ударными волнами дыма неожиданно выскочила фигура в форме мышиного цвета. Как же так? Они же были еще далеко!..

Капонир разбит. Орудие перевернуто. Искаков мертв.

Пошатываясь, пытаясь идти и одновременно — хватая перекошенным ртом загустевший воздух, я машинально вскинул руку и выжал спуск. «ТТ» ударил сухо. Немец упал, но из мглы тут же выдавило еще двоих.

Они открыли огонь, но не в меня. Поблизости кто-то вскрикнул, затем раздался мат, а под ноги фашистам прилетела РГД-33 с цилиндрической ребристой «рубашкой».

Падаю ничком. Ударил еще один близкий взрыв. Вновь навалилась глухота, лишь пульс крови в ушах звучит, как набат.

Оказывается, и тут на земле бой измеряется секундами, в которых спрессовываются жизнь и смерть.