Из виража выхожу с минимальным набором высоты. Не хочу облегчать задачу немецкой ПВО. В пределах населенного пункта секторы обстрела зениток серьезно ограничены растительностью и постройками, а мне на сверхмалых высотах ходить не впервой.

На окраине колхозного сада в небо поднимается жирный столб дыма. Что же там рвануло? Снаряды?

Проношусь низко, слегка кренясь на крыло, иначе пространство под фюзеляжем невозможно просмотреть. На скорости в четыреста километров в час зенитного огня особо не опасаюсь, хотя от шальной пули или снаряда никто не застрахован.

Один из капониров превратился в глубокую воронку. Вызывающе чернеет дымящаяся почва. Орудие перевернуто. Не знаю, что именно там рвануло, скорее всего ящик с боеприпасами, но результат меня вполне устроил. Еще успел заметить разбитые в щепу ящики, несколько неподвижных тел, а поодаль — убитую лошадь. Вот ее жалко, в отличие от фашистов.

Все, пора уходить домой. «Хорьху» крупно повезло. Машина успела скрыться в одном из дворов.

Выравниваюсь в горизонте, пристально осматриваюсь.

«Мессеры»! Легки на помине…

Явно скорректированы по рации, но из-за мглы они не смогли безошибочно выйти на цель, и это единственное, что спасло меня от мгновенной атаки в пикировании, — им пришлось доворачивать под неудобным углом.

Ухожу к линии фронта. Я ниже, и скорость после штурмовки у меня меньше. Принимать бой над вражеской территорией при таком раскладе — абсолютное безумие. Пользуясь несомненным преимуществом в энергии, немцы будут «клевать» по очереди, и почти наверняка собьют. Надо оттянуть их за передний край, а там уже можно и повиражить.

Упорно тяну к своим.

Немцы не отстали, бросились вдогонку.

Моя скорость — четыреста пятьдесят. Иду низко. Два «мессершмитта» постепенно, но неумолимо догоняют, используя изначальное преимущество и большую мощность моторов. Дистанция уже опасная. Явно меньше километра, судя по силуэтам. Пора отворачивать, иначе срубят!..

Будь фашист один, я бы не задумываясь крутанул размазанную бочку, мешая ему прицелиться, и с большой долей вероятности пропустил бы врага вперед, под собственный прицел, но их двое. Кто-то из них среагирует, успеет оттормозиться на горке, и тогда без вариантов — собьют. Нет, надо искать другой выход.

Блеклый полдень уже озаряют сполохи разрывов. До линии фронта дотянул. Резко отворачиваю вправо.

По спине пополз холодок. Ждал очередей, но нет, — угол для стрельбы неудобный. Немцы не смогли довернуть на нужное упреждение, чтобы зацепить резко маневрирующий «ЯК». Трассы, если они и были, пронеслись где-то сзади.

Оглядываюсь. Как и предполагал, фашисты оказались достаточно опытными пилотами.

Делаю боевой разворот с набором высоты.

Короткое схождение, треск очередей, и мы разошлись на встречных.

Резко кручу полубочку, — земля и небо поменялись местами, — и тут же ухожу в полупетлю вниз, — самолет проваливается в крутой разворот с потерей высоты. Плеснула перегрузка, степь стремительно рванулась навстречу. Выравниваюсь у самой земли, — высоты едва хватило. Зато немцы сейчас поплатятся за самоуверенную вальяжность. Они уже начали левый боевой разворот, ожидая от меня либо бегства, либо аналогичного маневра, но я, разогнавшись в коротком пикировании, неожиданно проскочил на фоне земли и вышел на них снизу.

Атакую ведущего. Скорости велики, на прицеливание отпущены доли секунд. Вжимаю гашетки. «ШКАСы» огрызнулись короткой очередью, а пушка молчит!

Осечка? Заклинило? Или опять ослабли спусковые тросики⁈[2] Дергаю ручку перезарядки, но поздно, «мессер» уже шарахнулся в сторону и вывернулся из-под прицела. Его выхлопные патрубки заметно плюнули дымом, — пилот дал форсаж, резко уходя со снижением.

Я зло проводил его взглядом, проконтролировал второго, который потянулся ему вслед, а затем развернулся на восток. Иду домой. Тут, как говорится без вариантов. Благо линия фронта уже пройдена.

Через десять минут подхожу к аэродрому.

У небольшой речушки зеленеет роща акаций. Взлетно-посадочная полоса тянется краем бывшего колхозного поля.

Надо сказать Басаргину, — плохо замаскированы капониры. Видны еще не убранные отвалы свежевырытой земли. Маскировочные сети сильно выгорели под солнцем и вызывающе желтеют, как заплатки…

На посадку зашел, все еще кипя от досады. Закончив рулежку, заглушил мотор. Потапыч уже рядом. По выражению моего лица он понял: что-то не так!..

— Андрей, что случилось? Не ранен? — фамильярность он давно заслужил. Если рядом нет строгого начальства, общаемся просто.

— Оружие отказало! «Мессер» в прицеле был!

— Ну сейчас разберемся, — старшина тут же принялся осматривать машину на предмет пробоин, довольно крякнул, не найдя видимых повреждений, и резким, не предвещающим ничего хорошего жестом поманил оружейников.

Я выбрался из кабины и коротко спросил:

— Как Сорокин? Вернулся?

— Вернулся. Ни царапины. Думали Иверзев его сожрет. Захаров пока на задании, — предупреждая мой вопрос, добавил Потапыч.

Я кивнул и пошел на КП. Докладывать.

— Товарищ лейтенант!

От дальней стоянки самолетов, придерживая бьющий по бедру планшет, ко мне со всех ног бежит Лёшка Сорокин.

Запыхался. Остановился. Вид виноватый.

— Ну? — я все еще зол, почти до бешенства.

— Товарищ лейтенант, потерял я вас… Как из пикирования вышли, сразу и потерял. Вверх не взмоешь, — зенитки бьют, обложили меня плотно. Кручу головой, а вас не вижу!..

Знакомая ситуация. С каждым может случиться. Сам через такое прошел, и не раз, но ободрять ведомого я не стал. Да, скорости большие, зенитный огонь в районе железнодорожного узла действительно был крайне плотным, а на сверхмалых высотах все внимание сосредоточено на пилотировании, но это не повод оторваться от ведущего и потерять его в ясном небе!..

— Плохо, Алексей. Нас обоих могли легко сбить поодиночке!..

— Да понимаю я, товарищ лейтенант…

— Нет. Видимо, не понимаешь. Цепко должен держаться за ведущим, что бы ни случилось! Будем над этим работать. Как добрался? — я все же сдержался от выражения крайних эмоций.

Видя, что буря вроде как минула, он слегка приободрился.

— На обратном пути атаковал «Хенкеля». Подранок. Отбился от стаи, шел низко, едва полз.

— Сбил? — я конечно же оживился.

— Три захода сделал! Весь боекомплект по нему высадил! Потом «мессеры» появились, пришлось уходить.

— А «Хенкель»?

— Да задымил он, но не упал. Эх мне бы еще минутку… — младший лейтенант расстроен почти до слез.

— С первого захода надо сбивать. Куда целился?

— В правый двигатель. Попадания видел. Какие-то куски летели, а ему хоть бы что!.. Снаряды в пушке закончились, а ШКАСы слабоваты…

— Ладно, потом все в деталях разберем. Я на КП, докладывать. Пока передохни, скоро снова полетим.

— Слушаюсь! — его окончательно отпустило.

Я снова зацепил взглядом плохо укрытые капониры. Непорядок, который может обернуться бедой. Сюда нас перебросили накануне, в срочном порядке.

Останавливаю сержанта из батальона аэродромного обслуживания:

— Где старшина Басаргин⁈

— Не видел его, товарищ лейтенант!

— Найди. Скажи, что Скворцов велел передать: капониры плохо замаскированы! С воздуха выделяются!

— Есть!

На самом деле батальон аэродромного обслуживания работает, не покладая рук. Всю ночь они готовили взлетную полосу. Теперь копают землянки. Командный пункт пока разместился в палатке под сенью акаций. Неподалеку высится несколько заброшенных, закопченных каменных построек без крыши, — мне думается, какая-то усадьба, сохранившаяся с давних времен. Уточнять было некогда, наш полк только вчера прибыл на этот полевой аэродром.

Подхожу к штабной палатке. Хриплый, надсаженный голос Земцова слышен издалека:

— Да нет, же! Нет! Откуда я тебе их возьму⁈ Понимаю! Делаем все, что в наших силах! Да, понял…