Ведомого нигде не видно. Вообще ничего не видно. Дымка у самой земли слишком плотная.

Рация не работает. Антенну срубило очередью.

«ЯК» плохо слушается управления. Любой маневр мгновенно отзывается разрушительными вибрациями. Вокруг ярится наземный бой. Я критически теряю высоту.

Среди дымов вдруг промелькнул хорошо узнаваемый горбатый силуэт. Из-под его крыльев ударили «ЭРЭСы»!

Это «ИЛ-2»! Наши «Илы» штурмуют прорвавшиеся вражеские танки! Сверху их прикрывают «ЯКи». Один из них пронесся близко, покачал крыльями. Я успел заметить бортовой номер. Вот кто снял повторно заходивших на меня «мессеров».

Осторожно выправляю курс. Парируя рулем направления изменившуюся из-за разорванной плоскости аэродинамику, поворачиваю домой.

Время тянется невероятно медленно. Постоянно прислушиваюсь к звуку работы мотора. Часть циферблатов на приборной панели разбита осколками, — температуру воды и масла контролировать невозможно.

Движок тянет. Топливо пока есть. С трудом нахожу наземные ориентиры.

Вскоре показался аэродром. Не делая над ним кругов, сразу же иду на посадку.

Снижаюсь очень медленно и осторожно. Закрылки выпускать не стал, скорость и так на нижнем пределе, но это по ощущениям, разбитые приборы не работают.

Шасси вышли. Боялся, что их заклинит, но вроде бы обошлось. Израненная машина дрожит и вибрирует. До земли уже меньше метра. Подтягиваю ручку на себя, приподнимаю нос. Колеса коснулись полосы. Небольшой отскок и снова касание. Заскрипели тормоза, — пневматика работает…

Мотор заглох на коротком пробеге. «ЯК» покачнулся и остановился.

Сижу, не в силах пошевелиться. Ко мне несется полуторка.

Солнце кровавой каплей стекает к горизонту. Его предзакатные лучи едва пробиваются сквозь висящую у земли гарь.

На сегодня фронтовой день для меня закончен.

[1] 10,5 cm. leichte Feldhaubitze 16, максимальная дальность стрельбы — 9200 м, боевая скорострельность — до 5 выстрелов/мин.

[2] Тросики в «ЯК-1» передают усилие от спускового рычага (гашетки) в кабине к ударно‑спусковому механизму мотор-пушки.

[3] Идея летать парами уже «витала в воздухе», её продвигали прогрессивные командиры вроде Покрышкина, и в отдельных звеньях она приживалась, но официально и массово тактику закрепляли чуть позже. Постепенно, на основе боевого опыта, этот подход стал доминировать и был закреплён в наставлениях.

[4]«Вибратор» — это не отдельное устройство, а просторечное название кнопки зажигания (в технической документации её иногда так и помечали: «кнопка зажигания (вибратор)». Когда пилот нажимал кнопку, она заставляла контакты прерывателя быстро вибрировать (отсюда и термин «вибратор»). В результате на свечи шла не одна мощная искра, а серия частых искр. Такая многократная искра повышала шансы, что топливно-воздушная смесь воспламенится даже в сложных условиях.

[5] У немецких «Ju-87» были характерные неубирающиеся шасси, обтекатели которых напоминали лапти, отсюда возникло просторечное, прижившееся в наших войсках название. К слову, характерный вой, который издавал «Юнкерс-87» при пикировании имел механическую природу и практический смысл. Его издавал ревун, дающий пилоту сигнал о достижении определенной высоты и скорости в пикировании.

[6] Сленг. Так среди наших летчиков называли «Мессершмитты» за их худосочные обводы.

[7] Иначе «ранверсман».

Вечером, после ужина у меня состоялся откровенный разговор с командиром полка.

Из крайнего вылета не вернулся командир эскадрильи старший лейтенант Ерофеев. Оба его ведомых, как и я, едва дотянули до аэродрома. Дима Поздниченко погиб. Не смог выпрыгнуть из объятой пламенем машины.

Потери не добавили рассудительности: я не сдержался и с глазу на глаз высказал майору все, что думаю. А накопилось много.

— Скворцов, вы сделал все, что смогли! — выслушав меня, резко ответил Земцов.

— Вот именно, товарищ майор! Мы сделали, что смогли! А подойди мы к линии фронта парами, на трех-четырех тысячах, то мы бы сделали все, что захотели! Здесь — разница! И цена этой разницы — наши жизни! Вы же боевой летчик. Если мы с вами, к примеру, сойдемся в учебном бою, но я буду на двух тысячах, а вы — на тысяче метров, то кто из нас выиграет? Вы ведь все это сами прекрасно знаете!

— Тон умерь, лейтенант!.. Я тебя услышал. Подумаю. Свободен.

Земцов, — нормальный мужик. Сказал «подумаю», значит так и будет. Надо дать ему время. Пусть он спокойно осмыслит сказанное.

Я вышел на улицу.

Мяту́щаяся разрывами ночь рвет горизонт частыми вспышками осветительных ракет. Линия фронта глухо вздрагивает, рассыпаясь тревожащим пулеметным огнем. Редкие кучевые облака на фоне зарниц кажутся обелисками тьмы, которые кто-то подвесил в небе.

Словно басовитые ударные вдруг раскатилась далекая орудийная канонада, а затем на минуту все абсолютно стихло, — лишь шелестит ветер, да сияют звезды…

И вдруг в этой невыносимой, звенящей ночной тишине, словно нож, по нервам полоснула мелодия.

Играла скрипка. Звуки доносились со стороны заросшей бурьяном, полуразрушенной усадьбы.

Война не отпрянула, но замерла́, скалясь удивленно и злобно. Чарующие звуки плыли в прогорклом от дыма ночном воздухе, сминая прохладу, словно невесомый шелк.

У меня по коже невольно поползли мурашки. Эти звуки показались мне совершенно нереальными, принадлежащими какому-то другому миру.

Но кто же играет? Как? Почему? У кого после смертельной усталости боевого дня хватило сил на такое? Откуда взялся инструмент?

Я шагнул во тьму. Ветки кустарника не пускают, пружинисто противясь моему порыву.

Есть случайные события, которые лежат выше обыденности. Они происходят вдруг, но запоминаются на всю оставшуюся жизнь, горят в памяти, будто светочи, показывая, что истинно-ценно, а что лишь мишура. Ты запоминаешь их навсегда.

Именно так произошло сейчас и, продираясь сквозь бурьян, я хотел непременно увидеть, кто же играет?

Старинный двухэтажный дом с проваленной крышей выступил из тьмы. Большой, каменный, пустой и холодный. Опаленный войной, с выщербленными стенами и побитыми окнами, щерящимися осколками стекла по краю рам.

Изнутри, сквозь один из оконных проемов второго этажа пробивается неровный свет. Именно оттуда лилась мелодия.

Я вошел внутрь. Вероятно, до войны тут был музей. Возможно, какого-то композитора? В просторной гостиной громоздятся обломки старинной мебели, а на полу под ногами шуршат нотные листы обгорелых партитур.

Точно бывший музей.

Ступень широкой деревянной лестницы сдавленно скрипнула, когда я наступил на нее. Звук показался резким, чужеродным.

Война…

Мысли осеклись, рука сама расстегнула кобуру. Рукоять «ТТ» привычно и веско легла в ладонь. Сухо щелкнул курок, встав на боевой взвод.

Еще ступень. И еще…

Мелодия стала громче и пронзительнее. На втором этаже в плотных сумерках взгляду открылся короткий захламленный коридор с несколькими выбитыми дверями по обе его стороны. Сквозь проем одной из них падает колеблющийся тусклый свет.

Кто бы ни играл, он стоит посреди комнаты, — это подсказала искажающаяся тень.

Я сделал еще шаг, удерживая «ТТ» обеими руками, на уровне глаз.

Честно говоря, я ожидал увидеть все, что угодно, но ситуация смогла удивить.

На крышке старого разбитого при бомбежке фортепиано стоит керосиновая лампа. Скрипача я узнал мгновенно, но в первый миг не поверил своим глазам. Он меня не заметил, — играет самозабвенно, так, словно в мире больше ничего не существует.