— Атакуем «худых»[6]! Расходимся шире и держим строй!

Воздушный бой — это прежде всего поединок нервов. Сплошной человеческий фактор. Порой при невыгодном позиционном раскладе выручает разумная дерзость. Скопление кучевых облаков я заметил давно, еще на подходе. Несколько белоснежных гор примерно на трех тысячах. Они близко… Мы должны успеть…

Рвусь ввысь. Движок тянет ровно. Ведомые идут за мной. Немцы нас заметили. Две пары отделились от общей группы.

Пикируют. Доворачиваю на них, но немцы уклонились. Они прекрасно осознают свое полное тактическое преимущество. Зачем им рисковать?

У них есть скорость. Мы же тянем вверх, неизбежно ее теряя.

Действия немецких пилотов читаются легко. Уклонившись от лобовой, они, используя накопленную в коротком пикировании скорость, быстро развернулись, стремительно заходя на нас снизу-сзади, а я вопреки здравому смыслу, по-прежнему тяну вверх, на оставшихся. Надо согнать их с высоты, иначе ничего не выйдет!..

Вжимаю гашетку ШКАСов. Дистанция еще великовата, но фашисты задергались. Трассеры, окропившие небо, быстро пошатнули самоуверенность немецких пилотов. Ведомые дружно поддержали меня огнем… Хорошо!..

Четверка, с которой мы только что разошлись, уже близко. Неумолимо заходят с «шести»…

Остававшиеся наверху «мессеры» резво прыснули в разные стороны. Их внимание мы привлекли, построение сломали. Теперь осталось выжить.

Кучевые облака приближаются, скорость падает. Не знаю, что творится сейчас в душе у ведомых, но у меня спина мокрая и липкая от холодного пота.

Хриплю:

— Второй уклоняйся влево!.. Третий — вправо! Затем, оба, — в облако и вверх!

Младшие лейтенанты меня услышали, синхронно отвернули в разные стороны, лишь я у немцев в прицеле, — по-прежнему держу на себе фокус внимания.

Левее и выше резанули трассы. Спина окончательно взмокла. Работаю рулем направления, сбивая фашистам прицел…

Еще трассы… Ближе и ближе…

Но вот она, — спасительная, седая дымка. За фонарем кабины плеснулась муть. Фашисты сразу же меня потеряли из виду, их огонь прекратился. Перехожу в горизонтальный полет, набираю потерянную скорость и сразу же снова тяну вверх!

Облачность пробил!

«ЯК» начало трясти на пределе сваливания. Даю правую педаль, рулем направления заставляя машину скользить в нужную мне сторону.

Выполняю «разворот на горке»[7]. Кучевое облако осталось левее-сзади. Немцы рыщут ниже. Ведомые должны меня заметить и пристроиться, но пока — не факт.

Коротко пикирую на ближайшего фашиста. Они теперь оказались ниже. Ценой смертельного риска мы отыграли несколько сот метров.

Силуэт «мессера» растет в прицеле. Еще немного… Еще чуть ближе…

В последний момент немецкий пилот заметил опасность и резко сманеврировал, уходя со снижением. Мои очереди сильно зацепили его крыло, а в следующий миг внезапно вспыхнул и, медленно кувыркаясь, канул вниз еще один «мессер»!

Машина Сорокина промелькнула выше и правее! Сбив фашиста, младший лейтенант сразу же пошел на горку!..

— Лёха, молодец! Не суетись, пристраивайся!.. Третий, где тебя носит⁈

Трассы, прыснувшие левее и ниже, послужили ответом.

Поздниченко не попал. Пилот «мессера» его видел и постоянно сбивал прицел скольжением. Но мы теперь, как говорится, «ходим на энергии». Упали на них с высоты, атаковали и снова пошли вверх! Один немец сбит, еще один поврежден!

Цепко осматриваюсь.

Несколько уцелевших «Юнкерсов» уходят на запад. Звена Ерофеева пока нигде не вижу. Землю плотно затянуло мглой. Прорвали немцы нашу оборону или нет — непонятно.

Шестерка «худых» отошла в сторону для безопасного набора высоты. Сейчас развернутся на нас. На подходе еще две группы бомбардировщиков, — вижу их, но силуэты пока неразличимы. Там тоже должно быть сопровождение.

Бомбардировщиков надо отогнать. Любой ценой. Но давать немецким истребителям шанс снова сесть нам на хвост тоже не хочется. Принимаю решение — атаковать их.

Идет тяжелая фронтовая работа.

Попытка связаться с Ерофеевым ничего не дала.

Схватка разгорается. Внизу опять часто засверкали разрывы. Две группы бомбардировщиков приближаются к нашему переднему краю.

Мой расчет прост. Используя набранную высоту, мы устремились на «мессеров». Они предсказуемо не приняли лобовую, разошлись, но ближайшая группа бомбардировщиков лежит на нашем курсе, а пилотам немецких истребителей теперь придется разворачиваться. Они потеряют время, а мы выиграем еще несколько секунд для построения стремительной атаки!

Несемся в отлогом пикировании почти на пределе флаттера.

Стали видны силуэты. Опять девятка «Ju-87»! Два прикрывающих их «мессера» рванулись нам наперерез.

— Третий, отбей!

Поздниченко меня услышал, довернул на них, сразу же открыв огонь, заставляя немцев прекратить атаку и маневрировать, но те все же успели огрызнуться. Набранная нами в пикировании предельная скорость сковывает управление, — резко теряется маневренность, а ручка «тяжелеет», требуя приложения огромных усилий. Лейтенант не справился, не успел увернуться, и его «ЯК» вдруг превратился в ком пламени!

Сбившие ведомого «мессеры» резко провалились назад и вниз.

Мы делаем все, что можем. Девятка «юнкерсов» стремительно приближается.

Строю заход. Маневрирую, гася излишнюю теперь скорость. Сорокин на миг куда-то пропал. Осматриваясь, я его не увидел, но нет, снова появился!

Ведомый уже рядом. Его машина просела по высоте на выходе из пикирования, но Сорокин быстро выровнялся и подтянулся, — это выглядит, словно он вынырнул справа, почти крыло в крыло.

— Атакую ведущего! Прикрой!

«Юнкерс-87» не защищен снизу-сзади. Хвостовая часть фюзеляжа блокирует это направление для бортового стрелка, чье место расположено сразу за кабиной пилота.

Захожу снизу-слева. Ручка управления ходит тяжело. Сказывается накопленная усталость. Часто моргаю, — глаза слезятся от напряжения.

Силуэт немецкого бомбардировщика стремительно растет в прицеле. Ракурс примерно три четверти: виден характерный излом крыла, остекление кабины стрелка и эти нелепые обтекатели шасси, похожие на лапти. Бомба висит под фюзеляжем, и субъективно внимание срывается, — кажется, что она — бомба, — способна заслонить всё небо…

Открываю огонь. «ШВАК» ритмично сплевывает снаряды длинной очереди, — мутная, слегка рваная трасса потянулась к «Юнкерсу», оконтурив его вспышками попаданий: отлетел кусок решетчатого воздушного тормоза, перерубило стойку шасси, а затем фюзеляж вдруг разнесло мощным взрывом, — сдетонировал боекомплект.

Не раздумывая, срываю машину в крутой переворот и валюсь вниз. Вверх тянуть нельзя, — стрелки уцелевших «Юнкерсов» только и ждут, чтобы срезать. Мимо меня, падает бомбардировщик, сбитый Сорокиным.

От перегрузок начинает меркнуть сознание. Кажется, на какие-то мгновенья я все же «поплыл». С трудом выравниваюсь, — опасно, намного ниже, чем вообще рассчитывал.

У земли висит плотная прогорклая мгла. У разбитого ДОТа полыхает еще один сбитый «Юнкерс». Рядом — немецкий танк без башни и наше орудие, перевернутое взрывом. Оспины воронок перекрывают друг друга. Почва тлеет.

Кручу головой. И вдруг сзади из мглы вынырнула пара «мессеров».

Проклятье!

Последовала короткая внезапная атака, которую я уже не мог отразить. Длинно ударили пулеметы и пушки.

Фонарь моей кабины разлетелся вдребезги! Звон от контузии ватный, сознание на миг померкло, но тут же вернулось. Машинально подтягиваю ручку на себя, рулем направления ломаю траекторию. Чувствую вкус крови на губах. Ветер посвистывает в осколках плексигласа. Машина заметно кренится. Ход ручки управления тяжелый, а «мессеры» уже взмыли вверх. Сейчас развернутся и добьют.

Правая плоскость вся в дырах.

Мимо наискось промелькнул еще один ком пламени. Я не успел заметить, кто⁈ В горле першит. Часто сглатываю. Надо выходить из боя и тянуть домой.