Скажем так, тут «на земле», все мое выгорание словно рукой сняло. Чувствую себя злым и предельно собранным. Многое в новинку, но вживаюсь быстро. Больше всего, конечно, гложет неопределенность и малые силы, которыми придется держать участок передовой.

Эх жаль не знал я реальной обстановки. Надо было переговорить с танкистами, пока представилась возможность… Но теперь уж поздно сожалеть.

Оружие у нас есть. Три противотанковых ружья, два ручных пулемета, один ППШ и винтовки. Запас патронов изрядный, а вот бойцов можно по пальцам пересчитать. Опять же — голодные, измотанные боями. Воды в обрез. Плещется на донце фляг, а жара стоит оглушающая…

К вечеру стало немного полегче. Пришла какая-никакая, а прохлада. Над обожженной землей потянулись зыбкие, едва заметные полоски тумана. В нем тонут детали рельефа. Глаза слезятся.

— Старшина!..

— Тута я, товарищ лейтенант!

— Вели бойцам: пусть начинают орудие откапывать.

— Не рано ли? Вдруг фрицы заметят, начнут из минометов насыпать?

— Туман пошел. Уже можно. Но да, скажи, чтобы в рост не поднимались. Лежа, понемногу.

— Будет сделано…

Работа пошла. Орудие удалось откопать и поставить на колеса еще в самом начале сумерек.

Фамилия Трофима оказалась Доронин. Доронин Трофим Иванович. Подносчик снарядов. Его красноармейскую книжку, как и удостоверение личности лейтенанта Искакова, я убрал в свой планшет. Похоронили мы их с остальными погибшими в дальнем отрезке полузасыпанной траншеи.

Осматриваю орудие. Прицел разбит, щит вогнут, а по краю разорван осколками. Попробовал механизмы — работают. Прикинул: наводить можно вдоль ствола, или прямо через канал, пока нет снаряда. Но работать придется с очень короткой дистанции, иначе не попадешь, ведь цель может двигаться. Значит, у нас будет всего два-три выстрела в лучшем случае, даже учитывая фактор внезапности. Орудие надо переместить на другую позицию и хорошо замаскировать.

Этим и занялись. Среди выживших бойцов сводной роты оказался бывший артиллерист. Заряжающий, но других кандидатов нет. Дал ему в помощь еще одного человека и назначил командовать орудием. Остальные нужны мне на стрелковых позициях.

Быстро стемнело. Со стороны немецких окопов начали взлетать осветительные ракеты. Я проверил как устроились пулеметчики, поговорил с ними. Люди злы и усталы, но держатся. Пропыленные, голодные, измотанные многодневными боями, где часто приходилось отступать, цепляясь за каждый удобный клочок степей, — они не ропщут. Разговаривая с ними, я не почувствовал безнадеги. Каждый прошел через много боев. Все понимают, что ждет впереди.

Раньше я бы назвал это «мужеством», но теперь понимаю — слово слабовато.

Возвращаюсь на КП. Звуки в ночи разносятся далеко. Раздался шорох, звякнуло железо о камень. Рука машинально легла на рукоятку «ТТ».

— Свои, тащ лейтенант…

— Мохов? Ты что ли?

— Угу, — старшина привстал и спрыгнул в траншею.

Присматриваюсь. Вслед за ним к тыльному брустверу подползли еще двое. У одного на спине закреплена катушка. Связисты!

Тоже спустились.

— Товарищ лейтенант, — громким шепотом обратился один из них, протягивая мне трубку с коротким проводом, уходящим в его вещмешок. — Вас!

— Лейтенант Скворцов, слушаю! Кто говорит?

— Капитан Загулов, — донеслось из трубки. — Твой сосед справа. Докладывай, как у тебя дела?

— Тринадцать человек осталось. Есть орудие с разбитым прицелом. Расчет погиб. Еще два ручных пулемета и три ПТРС.

— Негусто у тебя с людьми… А снаряды?

— Восемь. Пять бронебойных, три осколочно-фугасных. Все, что удалось откопать на старой орудийной позиции.

— Негусто, — повторил он. — Вот что, лейтенант. Я тебе расчет пришлю. И прицел. У нас ЗИС разбило напрочь. Они и снаряды притащат. Немцы с утра точно атаковать будут. Бойцов не дам, у самого в обрез.

— Есть связь с нашими частями?

— Есть. Обстановку доложил, подкрепление запросил. Обещали. В общем, будем держаться, пока сможем. Ты только связистов моих не задерживай, ладно? Они тебе аппарат оставят, а сами пусть дальше линию тянут до твоего левого фланга. Там, насколько я знаю, батальон майора Карнаухова должен держать оборону. Ну, вернее, остатки его батальона.

— Понял. А вы без орудий как?

— Помаленьку. Бывай лейтенант. Когда начнется, еще свяжемся, коли повезет.

Новости на самом деле не очень-то ободряющие, но хоть такие. И расчет к орудию нам ох как нужен.

Связистов я задерживать не стал. Они установили телефонный аппарат прямо в траншее, оборудовав для него земляную нишу, а сами потянули провод дальше.

Загулов оказался прав. С рассветом в небе появились «Юнкерсы».

Немцы понятия не имеют сколько нас осталось.

Осознавая, что грядет, я урезал бойцам время на сон, заставив отрыть дополнительные щели за линией траншей. Присланный капитаном расчет хорошо замаскировал «ЗИС» на новой позиции, — она тоже отнесена чуть вглубь нашей линии обороны.

Заметив в светлеющем небе построения точек, я скомандовал:

— Всем в укрытия! И не высовываться! Сейчас будут бомбить!

Мы со старшиной Моховым остались в качестве наблюдателей. Не в самих траншеях, а тоже чуть дальше, в замаскированных окопах на небольшом взгорке.

Через несколько минут началось.

«Юнкерсы» по одному, друг за другом, начали валиться в пикирование. Заходят вдоль передовой. Четверка прикрывающих их «мессеров» так и осталась на высоте, в виде плохо различимых точек.

Наших в небе пока что нет.

Посмотрим, сработает ли моя уловка?.. Хорошо представляя, что может случиться, я велел вытянуть несколько бревен, оставшихся от разбитого блиндажа, и вкопать их на передовой линии, укрыв обрывками маскировочных сетей. С воздуха должно выглядеть, как орудия на позициях.

Раздался характерный рев. Приподнимаю голову, хотя хочется так вжаться в землю, чтобы слиться с ней.

Как же жутко это выглядит отсюда…

В нижней точке пикирования стали различимы силуэты «Ju-87G». Их характерная особенность — наличие 37-мм пушек, установленных в крыльях. Хорошо видны стойки неубирающихся шасси.

Вой ревунов выматывает. Кажется, что каждый из штурмовиков нацелился именно на тебя.

Вжимаюсь.

Земля вздрогнула, словно по ней прокатилась судорога.

Бомбежка с пикирования точна. Ложные цели разметало, — теперь вместо них дымятся свежие воронки.

Израсходовав бомбы, «Юнкерсы» пошли на штурмовку.

Снижаются… Идут на бреющем, очень низко.

Звонкий лай авиационных пушек, разрывы, разлетающиеся во все стороны комья земли, взблески пламени… На выходе из пикирования, когда очередной «Юнкерс» начинает набирать высоту, его стрелок, сидящий сразу за кабиной пилота, открывает огонь из защитного «MG-17», поливая свинцом наши траншеи.

Еще заход. И еще один…

Наших истребителей по-прежнему нет. В небе только немцы.

Боекомплект для пушек у «лаптежника» небольшой. Истратили. Снова набрали высоту и потянули в свой тыл. «Мессеры» их сопровождают.

Вздохнуть нам не дали. Едва закончился налет, как по нашему переднему краю несколькими залпами отработали гаубицы, а со стороны немецких позиций показались танки и пехота.

Ползком возвращаемся на линию траншей.

Здесь все перепахано бомбами и снарядами. Курится дым. Тлеет пожухлая трава. Связи снова нет, — телефонные провода опять разорваны.

Наши позиции молчат, — я четко проинструктировал бойцов. Немцы приближаются. Осмелели. Перебегают в рост.

Смотрю в бинокль. В поле зрения пять танков «Pz.Kpfw.IV» и бронемашина «SdKfz-251». Небольшая «Kampfgruppe»[1]. Немцы сильно поиздержались в наступлении. Значит ни одна капля пролитой нашими частями крови не была напрасна. Это я сейчас увидел своими глазами. Будь иначе, то на участке в восемьсот метров наступало бы не меньше двадцати танков при поддержке роты мотопехоты[2]. Но их нет. Они сожжены в приволжских степях, — остались грудами закопченного металла на местах прежних боев.