Удержимся… Должны удержаться!..
А они все ближе.
Старшина приник к прицелу самозарядного противотанкового ружья. В обойме у него пять патронов калибра 14,5 мм. Вижу, как Мохов сопровождает стволом немецкий бронетранспортер. Второго номера расчета нет, — не хватает людей. Краешком сознания проскользнула мысль, — «отдача-то у ПТРС сильная, не по годам ему…», но тут же стало не до того.
Рявкнуло наше орудие, и бой мгновенно взъярился. Головная «четверка» резко встала, — экипаж наверняка контужен. Я видел вспышку попадания, было пробитие, но дыма нет.
С флангов, отсекая пехоту, заговорили «Дегтяревы».
Немецкие танки коротко остановились, открыв ответный огонь, а затем снова пошли вперед. Вокруг позиции нашего орудия взметнулись разрывы. Сквозь их опадающую пелену сверкнула вспышка выстрела, — артиллеристы работают!
Ударило противотанковое ружье. Выстрелу старшины вторят еще два наших ПТРС, — с разных позиций. Винтовочного огня практически нет.
Злобно заговорили немецкие «MG». Огонь плотный, подавляющий. Их пехота залегла, переползает. Пули выбивают фонтаны пыли и мелкой каменной крошки, — головы не поднять.
Старшина кривится, — плечо отбито. Отбираю у него ПТРС и рывком подаюсь к узкой выемке в бруствере. Сошки царапнули о плитняк. Я бросил взгляд поверх прицела, оценивая происходящее.
Бронетранспортер подбит. Одна «четверка» неподвижна, остальные ползут, с лязгом накатываясь на наши позиции. Нет, не все — еще один танк дернулся и остановился, юзом, подставив борт, — перебита гусеница!
Немецкий «MG» колошматит метров с двухсот!.. Надо его заткнуть!.. Быстро меняю дистанцию на прицельной планке. Приклад теплый — ощущаю щекой. Мушка в прорези кажется очень тонкой. Пожухлая трава мешает целиться…
Выстрел! В плечо ударила сильнейшая отдача. В горячке боя снова приникаю к прицелу, — пулемет замолчал, но не факт, что я попал. Вижу, как там, за степным бугорком промелькнуло два силуэта. Чуть довожу… Выстрел!.. Земля и мелкие камни полетели фонтаном.
В такие секунды вселенная сужается. Осталось два патрона в обойме… Снова выстрел!
— Уходим!.. — старшина трясет меня за плечо. — Надо менять позицию!
Он выбрался из окопа, залег. Подаю ему противотанковое ружье. Сам хватаю сумку с патронами для ПТРС, и…
Дальше ничего не помню…
* * *
Земля качается…
Убаюкивает… Пахнет по́том и чем-то прокисшим. Нехорошим…
Мечусь в бреду. Хочется пить. Очень хочется пить… С пересохших губ срывается слабый хрип:
— Старшина…
Мне никто не ответил. Запах пота, — мускусный и тяжелый, — все сильнее.
Губ что-то коснулось. Вода, теплая, но такая сладкая, тонкой струйкой протекла в рот.
Как-то резко прояснилось в голове, и осколки затуманенного восприятия постепенно начали складываться в образы.
Кто дал мне воды, не знаю.
Начинаю понимать: качается не земля. Покачивается телега. Мускусом пахнет от лошади, а кислый запах под мной, — тела́. Перебинтованные, страшные — они лежат вповалку. Телегу сильно подбрасывает на ухабах, и тогда они стонут. Очень слабо, почти неслышно.
Ощупываю себя. Голова забинтована. Гимнастерка, планшет, оружие, — все на месте. Только шлемофона, что был заткнут за пояс, нет.
В каком-то инстинктивном порыве сползаю с телеги, падаю в пыль. Затем встаю, ловлю равновесие, выпрямляюсь. Земля вновь сильно покачнулась, но теперь уже от гасящего сознание головокружения. Прислушиваюсь к себе. Острой боли нигде нет. Руки и ноги вроде бы целы…
Озираюсь по сторонам. Вокруг степь. Идут войска. Пылят машины. Дороги, по сути, нет. Есть одно общее для всех направление. Санитарный обоз из нескольких телег тянется медленно. Везде — раненые.
Немного постояв и уняв головокружение, я догнал телегу и спросил у возницы:
— Где мы?
Он повернул голову, смерил меня взглядом:
— Отступаем, товарищ лейтенант. К Волге. К Сталинграду.
— Что со мной было?
— Откуда ж мне знать? — он пошевелил вожжами. — Контузия сильная. В медсанбат едем. Уже недалеко.
— А линия фронта?
— Прорвали ее немцы.
— Ты видел, как меня доставили?
— Видел.
— Расскажи!.. — потребовал я.
— А нечего рассказывать. Не знаю я их. Сержант-артиллерист и какой-то красноармеец. Притащили вас, говорят — вези в санбат. Ну так я ж не против. Мы ж как раз туда и едем.
— А старшина пожилой? С такими усами седыми, обвислыми?
— Не, не видел… Вы б на телегу присели, товарищ лейтенант. Только очнулись, нельзя вам сейчас ходить.
— Обязательно присяду…
Я немного отстал. Проверил нагрудные карманы. Документы (в отличие от других летчиков я их не оставляю техникам, всегда беру в вылет), на месте.
Снова оглядываюсь по сторонам. Правее виднеется небольшое село. Там тоже наши отступающие войска.
Решение созрело быстро. Серьезных ранений нет, а контузия пройдет. Я отстал от обоза, и свернул к селу. Мысли лихорадит. Значит, не удержали. Провали фашисты фронт… А как же меня вытащили?..
Не помню. Ничего не помню, даже урывками. Последнее, что врезалось в память, — как стрелял из противотанкового ружья по пулеметчику…
«Незачем мне в медсанбат. К своим надо. И в небо…» — перед глазами мгновенно встал силуэт пикирующего на траншеи «Юнкерса», во всех деталях и подробностях, вплоть до звуков и запахов. Мало мы их сбиваем. Мало…
* * *
Пройти удалось недалеко. На окраине села, заполненного нашими войсками и беженцами, где все смешалось в молчаливом потоке пропыленных человеческих судеб, меня вырвало желчью.
В голове пульсирует боль. Я присел под невысокой, раскидистой акацией. Рядом на короткую передышку расположились пехотинцы.
— Товарищ лейтенант? Воды хотите? — мне протянули флягу.
Пью жадно, взахлеб.
— Спасибо…
Немного полегчало. Разматываю заскорузлый от крови бинт. Ощупываю голову. Стрижен я коротко. Волосы кое-где схватились запекшейся коркой, но, думаю, — царапины. Отлежусь. Пройдет.
Я открыл планшет, достал и развернул карту.
— Как село называется?
Мне ответили. Нахожу его. Хорошо. Знакомое название. До нашего аэродрома отсюда всего пять километров. Доберусь. До вечера точно доберусь.
Немного передохнув, я взял нужное направление и пошел прямиком по степи. Ковыль и типча́к путаются в ногах. Полынь добавляет сухому воздуху горьковатый привкус. Кое-где на каменистых участках с бедной почвой стелется чабре́ц.
Сознание по-прежнему сбоит. Временами реальность отдаляется и плывет миражами, но иду. Упрямо иду, невзирая на зной.
Подробностей того дня я почти не помню. Несколько раз сбивался с направления, но передохнув и придя в себя, восстанавливал ориентировку по солнцу, карте и компасу, который всегда ношу с собой. Этот жаркий день остался в памяти обрывочными, бессвязными полубредовыми воспоминаниями.
К нашему аэродрому я вышел незадолго до заката. Еще издали узнал некоторые знакомые ориентиры и, несмотря на свинцовую усталость, прибавил шаг.
Иду и прислушиваюсь. Ни голосов, ни рокота моторов, ни стука, — лишь ветерок шевелит травы, налетая порывами.
Пусто. Ни людей, ни машин.
Свежих следов я тоже не нашел, но пыльная степь их долго не хранит. Борясь с усталостью и отгоняя липкое безразличие, я добрался до нашей с Захаровым землянки.
Тут тоже пусто. Царит сумрак. Стены больше не укрыты старыми, выгоревшими на солнце кустками брезента, — их сняли, забрав с собой. Земля то и дело вздрагивает, передавая отголоски близкой артиллерийской канонады, осыпается комочками.
Я чиркнул колесиком бензиновой зажигалки и в свете язычка пламени осмотрелся внимательнее.
Не мог Илья похоронить надежду на мое возвращение. Должен был оставить какой-то знак.
И точно. Клочок бумаги пришпилен гвоздем. На нем почерком Ильи написано одно слово «с. Ахтуба».
Я присел на лежанку, сколоченную из досок и застеленную соломой. Отдышался. Затем вышел на улицу и снова развернул карту. Не полетную, а общую. У нее масштаб другой, мельче. Некоторое время я изучал ее, водя пальцем вдоль линий, и, наконец, нашел нужное название, почти у самого среза.
