Значит наш полк и в самом деле не отправили на переформирование, а перевели на другой аэродром, в заволжский тыл Сталинграда? Почему? Неужели успело прибыть пополнение с новыми самолетами?

Не знаю. Гадать бессмысленно. Надо немного передохнуть и добираться туда. В свой полк.

Фронтовые дороги.

Над ними плотными шлейфами поднимается пыль и тянется в небо, образуя своего рода по́лог, сквозь который едва пробивается красноватое солнце.

Наши части отходят. По дорогам в направлении Сталинграда движутся потрепанные и обескровленные соединения. Много беженцев, кто-то со скарбом, кто-то налегке.

Понятно, что линия фронта прорвана, сопротивление очаговое, но наши войска не разбиты. Держат отдельные рубежи, сбивают темп немецкого наступления, а на некоторых участках даже пытаются контратаковать.

Звуки близких боев слышны постоянно.

Немецкая авиация господствует в воздухе. Часто возникают короткие драматичные эпизоды, — внезапно налетят «Ju-87», или появится пара низколетящих «мессеров». Они штурмуют отступающие войска.

Замечаю, как косятся на меня случайные попутчики, видя эмблемы летчика. Полуторка, в кузове которой нас набилось, как сельдей в бочке, в такие моменты несется по степи, петляя и подпрыгивая на ухабах, пока не найдется укрытие, или не минет опасность. Водила опытный, отдаю ему должное.

Посматриваю на трофейные часы. Их вместе с биноклем отдал мне старшина Мохов.

Уже около двух пополудни. Чуть в стороне остались железнодорожные пути и станция. Еще немного и начнутся пригороды Сталинграда. В нескольких километрах за полем уже виднеются очертания городской застройки.

Снова начался авианалет, но на этот раз события стали развиваться иначе, чем в голой степи. Укрытий вокруг много и наш водила резко свернул под сень ближайших деревьев. Опасность на самом деле велика. «Юнкерсы» еще не освободились от бомб. Вот они вошли в пикирование. Цель — железная дорога, но штурмовать могут и нас.

Со стороны железнодорожных путей и от окраины Сталинграда по пикировщикам внезапно ударил плотный зенитный огонь[3]. В основном работают наши «61-К» калибра 37-мм. Это понятно по темпу стрельбы.

Два «Юнкерса» были сбиты сразу, остальные, нарвавшись на сильное противодействие, отбомбились, как придется, и быстро скрылись, уходя на малых высотах.

Раздались возгласы:

— Молодцы, зенитчики!

Наш водила торопит:

— Давайте, быстрее в кузов, товарищи! Нельзя здесь задерживаться!

Перелезая через борт, я оглянулся и заметил, что трассы зенитных снарядов теперь идут параллельно земле. Похоже, что стволы орудий опустили на прямую наводку и бьют по прорвавшимся немецким танкам⁈[4]

Подтверждая мои худшие опасения, со стороны железнодорожной станции раздалось несколько мощных взрывов, и столбами повалил густой, черный дым.

Полуторка резко рванула с места, унося нас в сторону Сталинграда.

Вскоре начались рабочие поселки Сталинградского тракторного завода. Водила притормозил на перекрестке. Высунувшись из кабины, он сказал:

— Все, товарищи! Дальше не повезу. Мне сворачивать надо.

Мы быстро освободили кузов.

Я с интересом осмотрелся. Низкие одноэтажные домики почти не мешают обзору, но хотелось бы получше разглядеть окрестности, и я прошел через чей-то огород, пока не оказался на краю балки, у покосившегося заборчика.

Внизу протекает речка. Небольшая неглубокая, почти пересохшая, местами даже порожистая, из-за малого уровня воды и камней, что заметны в русле.

Напротив, через балку, виднеются корпуса Сталинградского тракторного завода, — массивные, высокие, серые, словно бы целиком вырубленные из камня. Хотя ощущение монументальности быстро прошло. Заметно, что завод уже сильно пострадал от бомбежек. Многие стекла побиты, а окна темнеют провалами.

И все же на фоне промышленных построек домики еще одного рабочего поселка, рассыпанные по противоположному склону, показались мне маленькими, почти игрушечными.

Воздух над Сталинградским тракторным как-то особенно дрожит от жара. Насколько я помню там не прекращалось производство.

— Товарищ лейтенант? — неожиданно раздался чей-то требовательный голос.

Я обернулся.

— Да, в чем дело?

Ко мне подошли двое. Один в рабочей спецовке. Поверх нее надет ремень с подсумками, а в руках винтовка Мосина. Второй в гимнастерке, с красной повязкой на рукаве.

— Рабочий патруль. Ваши документы.

Я спокойно предъявил свое удостоверение. Усатый долго рассматривал его, но вопреки ожиданию, отдал. Даже не спросил, откуда я возвращаюсь, и по какой причине отказался вне части?

Вместо этого он предупредил:

— Если к Волге, то советую держатся балки. Немец в последние часы обстрелы усилил. Близко, гады, уже подобрались.

— Выйду к пристани? — спросил я.

— Да, — коротко и скупо ответил он.

В этот момент издалека вдруг прорвался гул. Пока еще далекий, но басовитый и напряженный, словно к городу приближалось много самолетов. Уж этот звук я могу отличить от других.

Оборачиваюсь. Пристально всматриваюсь в небо, но мешает дымка и солнце, которое уже постепенно начало клониться к западу. Именно оттуда (по ощущениям) и приближается гул. В нем был слышен слитный рокот сотен моторов.

Появилась нарастающая дрожь земли, — вибрация, которую ни с чем не спутаешь.

Рабочие из патруля тоже беспокойно всматриваются в небо.

Из точки, где мы сейчас стоим, виден не только Сталинградский тракторный завод, но и часть города[5].

Приближающий гул быстро заглушил любые другие звуки. Пропал шум речушки, истончились отдаленные голоса…

А затем в небе появились немецкие бомбардировщики. Сотни машин, идущих волнами, на разных высотах.

«Ju-87», «He-111», «Ju-88» — они несли разную бомбовую нагрузку, и все это вдруг начало рушиться на город, невзирая на зенитный огонь и отчаянные попытки небольших групп наших истребителей отбить эту чудовищную атаку.

Я никогда не забуду открывшуюся взгляду картину.

В разных точках города вдруг взметнулись мощные огненно-черные разрывы. Они пошли валом и, с каждой секундой набирая силу, покатились по кварталам, будто чудовищная огненная судорога.

Я оцепенел.

Попадания фугасных бомб заставляют здания вздрагивать, и как будто раскалывают их, выбрасывая в небо обломки, а следом из-под другой волны немецких машин тут же начинают сыпаться зажигательные бомбы, некоторые — с фосфором.

Треск, гул и грохот мгновенно слились воедино. Казалось, что этого невозможно вынести. Все остальное просто перестало существовать. Только разрывы, стены огня, да стремительно разрастающиеся пятна сплошных пожаров, — я вижу лишь чудовищные картины города, целенаправленно стираемого с лица земли.

Где-то недалеко сейчас развивается немецкая танковая атака, но все меркнет и глохнет в сравнении с увиденным.

Бомбежка не прекращается ни на минуту. Огненная судорога надвигается, — все ближе, ближе и ближе. Безусловно между падениями отдельных бомб существуют какие-то интервалы, но они не воспринимаются рассудком.

А потом свет окончательно померк. Бомбежка докатилась и сюда, захлестнув тракторный завод, но близкого удара мы уже не видели, лишь ощущали его, скатившись на дно балки в поисках укрытия.

Земля теперь ходит ходуном. Солнце скрылось за густыми дымами. Стало невозможно дышать.

Снова контуженный, я потерял рабочих из виду. Сбился с направления и зачем-то полез вверх по склону, не сообразив, что надо было держаться дна балки.

Сколько я блуждал в дыму, среди разрушений и картин смерти в самых жутких и невыносимых ее проявлениях, уже точно не помню.

К берегу Волги я вышел лишь поздно вечером, когда в небе стих гул моторов.