Наш следующий разговор состоялся лишь спустя несколько дней.

Романов приехал ко мне равно утром. Учитывая, что накануне я сдал последние отчеты, речь наверняка пойдет о грядущем.

— Я изучил составленные тобой материалы, — сразу же начал он.

— Появились вопросы?

— Немного. Некоторые моменты, конечно, потребуют дополнительной детализации, но в принципе ты все изложил подробно и грамотно, — он сел в кресло. — Что касается общей ситуации, то на самом деле все, что поведал тебе Зотов, не содержит совершенно новых, либо критически важных сведений, за исключением нескольких нюансов, где он действительно переиграл сам себя и прокололся, в погоне за достоверностью.

Романов серьезен и собран. Я жду, ибо совершенно не в курсе, как развивались события после Дрезденской операции.

— О существовании «Цайта» — искусственного интеллекта корпорации, мы знали, и уничтожили его практически одновременно с орбитальным ударом по известному тебе объекту. Думалось, что уничтожили, — поправил сам себя Романов. — И это первый определяющий момент. Без тебя мы бы и дальше оставались в неведении, что он уцелел в какой-то из своих резервных копий.

— А что еще вам не было известно? — спросил я, когда он надолго замолчал.

— Из всего рассказанного тобой, аналитики выделили одну-единственную фразу, которая имеет огромное значение… — он снова смолк, как будто сомневаясь, говорить или нет?

— Ну говорите прямо, Павел Сергеевич. О чем речь?

— Фраза о том, что ты очень многого о себе не знаешь, Скворцов. И что предначертанного тебе уже никогда не случится. Андрей, вот оглядываясь на прожитое, ты ничего не хочешь мне рассказать дополнительно? То, о чем я до сих пор не знаю?

Я напрягся. Да, есть момент в истории моих «переносов» о котором пока не известно никому. Но пусть бы так и оставалось. Сомневаюсь, что тот миг был реален. Скорее всего он стал некой предсмертной генерацией, измышлением моего рассудка, поставленного перед фактом окончательной гибели.

Речь идет о непонятной силе, что обитает в безвременье. Той, что взирала на мое растерзанное эго, как будто принимая решение — вернуть меня в бренную оболочку, либо развеять навсегда?

Рассказать теперь?

К моим словам безусловно отнесутся со всей серьезностью. Будут затрачены огромные ресурсы. Возможно целые исследовательские институты встанут на ложный след, пытаясь разгадать либо опровергнуть это измышление.

Я сглотнул и ответил:

— Нет. Добавить мне нечего. Пока нечего. Но если вдруг случится что-то экстраординарное, не укладывающее в рамки, то я обязательно сообщу.

— Хорошо, — он не стал напирать. — В общем, теперь твоя главная задача — набираться сил.

Я снова напрягся.

— Подождите, Павел Сергеевич. Что значит «набираться сил»? Зачем мне валяться в койке, когда надо вернуться! Плевать на этот носитель. Мне надо назад!

Он тяжело вздохнул.

— Назад не получится, Андрей. Теперь это твое тело. И твое время. Придется заново привыкать. Работу тебе найдем, не беспокойся. Интересную. А если вдруг не захочешь — вольному воля. Ты и так сделал очень много.

Я его плохо слышу. В ушах внезапно появился знакомый шум, как после контузии.

— Ты что такое говоришь, Павел Сергеевич?

Я порывисто привстал, но он твердо положил руку мне на плечо, сдерживая от необдуманных реакций.

— Андрей, ну сам подумай, — как? Как ты себе представляешь возвращение? Твоего устройства переноса у нас нет. Этот носитель принадлежал подручному Цайта. Хорошо, допустим мы подключим тебя к аппаратуре, соединенной с темпоральной червоточиной. Спровоцируем перенос. Куда, по-твоему, произойдет перемещение?

— Не знаю…

— В том и дело!.. — Романов присел на край моего высокотехнологичного «ложа». — Перенос если и случится, то будет совершенно безадресным. Куда тебя забросит и кем ты станешь в том времени, — невозможно предсказать. Единственно, в чем можно быть уверенным, — ты точно не станешь вновь Андреем Скворцовым.

Это как сокрушительный удар под дых.

Неужели все закончится вот так⁈ Неужели я обречен остаться тут, в этом времени, в этом рыхлом, отвратительном мне теле, а боевые друзья, — те, кто единственные остался истинно дорог, продолжат воевать, будут сражаться в небе над Сталинградом и гибнуть⁈

Нет, я так не хочу! Не могу!

— Только без истерик, ладно? — рука у Романова твердая. Он по-прежнему сдерживает мои порывы, а я хватаю ртом воздух, дыша через раз…

— Но как же Панфилов⁈ Ведь его перенос был адресным!..

— Не совсем так, Андрей.

— Тогда объясни!

— Ладно, — Романов снова присел. — Слушай. Носитель в той эпохе был подобран после очень долгой и кропотливой работы с архивными документами. Капитан госбезопасности, по стечению обстоятельств, — однофамилец Игната, находился на лечении в одном подмосковном госпитале после тяжелой контузии. Он потерял память.

— Пока понятно, — я постарался взять себя в руки, и слушать, хотя внутри все ноет от боли и сосредоточиться трудно. — Но, как была осуществлена целевая трансляция?

— В несколько этапов, — ответил Романов. — Сначала в ту эпоху отправились мои подчиненные. Добровольцы. В этом времени они обладали нейроимплантатами и потому в сорок первом при спорадических переносах их матриц сознания сформировались известные тебе «устройства переноса». Понятно?

— Пока да.

— Заданием наших агентов была передача одного из медальонов настоящему капитану Панфилову.

— То есть, он стал «реципиентом» по факту обладания устройством?

— Да. И наконец третий этап операции — доставка капитана Панфилова в эпицентр Петровской червоточины, — ее территория тогда еще находилась под контролем наших войск. Надеюсь, смысл понятен? Мы создали все возможные условия, чтобы матрица сознания Игната была с наибольшей долей вероятности перенесена в его тело. Ради этого остановили все другие проекты.

— Так же происходит и с туристами? — спросил я.

— С туристами чаще всего получается, «как придется», — невесело усмехнулся Романов.

— Со мной, то есть с лейтенантом Скворцовым, можно провернуть подобное?

— Пока не знаю. Надо консультироваться с нашими учеными. Поэтому не отчаивайся. Может когда-нибудь получится. Но как понимаешь, Скворцов в том времени теперь оказался в крайне сложной ситуации. Лишился сознания. Доставят ли его в госпиталь, будут ли поддерживать жизнь — неизвестно. Эпоха-то совершенно другая.

— Но как же тогда переместился сателлит Цайта? Ведь его перемещение тоже было адресным! — напомнил я. — Это ведь не вызывает сомнений!

— И над этим тоже думаем, — кивнул Романов. — Пока есть лишь одна теория: так называемый «парадокс темпоральных дубликатов». У настоящего лейтенанта Зотова при себе имелся кругляш. И этим же устройством, только в нашем времени, обладал сателлит Цайта.

— А два устройства разве могут существовать одновременно?

— Не два. Устройство-то одно и то же. Оно существует и в прошлом, и в настоящем. Наши специалисты думают, что именно при таких условиях как раз и должен получится «адресный», безошибочный перенос. Так что ты не отчаивайся. Что-то обязательно придумаем.

Я уже понемногу взял себя в руки. Не годится так резко раскисать. Выход должен найтись!

— Спасибо, Павел Сергеевич…

— Да не за что. Завтра тебя выпишут. Все исследования пока закончены. Утром приедет мой человек. Привезет тебе документы, коммуникатор, ну весь комплект, что только может потребоваться. Квартира пока будет ведомственная, а дальше посмотрим. Захочешь выйти на работу, — буду искренне рад. Не захочешь, — ты на полном обеспечении.

— Хорошо. Я подумаю.

Он уже собирался выйти, но почему-то вновь задержался, вызвав мой вопросительный взгляд.

— Все же хочу оставить тебе небольшую информацию к размышлению.

— Я слушаю.

— Ты сказал, что обязательно должен вернуться. И обязательно в свой полк. Но, Андрей, воюют миллионы. Да вся страна, по сути. А тех, кто в курсе реального положения дел — единицы. Может ты сменишь кабину истребителя на полевую работу?