— Понимаю. Взял на заметку.

— И еще, Скворцов. Основные передвижения немцы стараются осуществлять ночью. Так что на бензовозы, движущиеся днем по дорогам, особо-то не рассчитывай. Танки тоже будут заправляться в основном под покровом темноты.

— Товарищ капитан, вот вы танкист, — обратился я к Васюкову. — На каком удалении от линии фронта располагаются пункты раздачи горючего? — спросил я.

— Строгого правила нет, лейтенант, но обычно километрах в пятнадцати-двадцати, — ответил он.

— Пока мне этого достаточно, — я взглянул на командира. — Разрешите идти?

— Разрешаю, — кивнул Земцов. — Вылет по готовности. Радиосвязь держим постоянно.

— Есть!

Ведомый поджидал меня снаружи. О моем вызове на КП он узнал от техников, которые в курсе всех дел на аэродроме, и теперь нетерпеливо переминался с ноги на ногу, комкая в пальцах не прикуренную папиросу.

— Пошли, — я жестом предупредил вопросы, указав в направлении стоянки самолетов, и уже на ходу начал его инструктировать: — Сегодня снова идем на разведку. Задание будет сложным. Вероятно, придется сделать несколько вылетов. Твоя главная задача — прикрывать меня. Строй разомкнутый. Идешь правее. Просматриваешь небо, в особенности мертвые для меня зоны.

Он слушает внимательно. Кивает.

Пара у нас пока еще не «сколоченная», как выражаются летчики. Опыта у Сорокина маловато, летных часов тоже. Но он быстро мужает от боя к бою, это заметно.

— Держись цепко. Старайся читать и предугадывать мои маневры. Постоянно следи за небом. На твою машину поставили передатчик. В случае опасности предупреждай коротко, по сути. В чем ты видишь суть? — тут же спросил я.

Алексей не стушевался, ответил, памятуя о наших прежних с ним разговорах:

— Направление, высота, дистанция, тип цели.

— Правильно. А теперь вслух, — потребовал я.

— Ну, например…

— Вслух по сути! Любую ситуацию!

— «Худые», сзади выше, две пары! — выпалил он.

— Хорошо. Но ты забыл их маневр и дистанцию. Например, «мессер» заходит на меня сзади, но пока еще не может открыть огонь, дистанция велика. Как ты об этом сообщишь?

— Ну… — он немного стушевался, пытаясь понять, как же можно коротко, одним словом или короткой фразой донести цифры дистанции и саму степень опасности возникшей ситуации? Надо ли мне срочно уклоняться, или еще есть несколько секунд?

— Запомни некоторые формулировки, — я не стал его мучить, делясь опытом, когда-то давно (в далеком будущем) выработанным в боевых чатах: — Ты говоришь коротко: «Дальнее шесть» — если «мессер» еще далеко, но уже заходит на меня. «Плотное шесть» или просто «шесть», если он близко и уже готов открыть огонь.

— Шесть. Шесть часов, — как эхо повторил Сорокин. — Понял, товарищ лейтенант!

Разговаривая и обсуждая предстоящий вылет, мы подошли к стоянке самолетов.

Мое первое знакомство с «ЯК-1» получилось сложным. Это было еще под Москвой, когда нас отвели на переформирование после изнурительных боев. В сравнении с «МиГом» — совершенно другая машина. И неважно сколько я налетал до этого.

Сейчас вдруг остро вспомнился первый тренировочный полет. Разбег, отрыв и плавный набор высоты прошли тогда успешно, а потом вдруг резко не заладилось. Я не чувствовал «ЯК», вернее ощущал его норовистым зверем, которого надо укрощать.

Любой маневр должен быть скоординированным. Проще говоря, даже в обыкновенном вираже нужно работать не только ручкой управления, но и педалями. Даешь самолету крен, берешь ручку на себя, и машина тут же норовит уйти в скольжение, которое обязательно надо компенсировать рулем направления, чтобы вираж вышел «чистым», без критической потери скорости.

Кажется проще простого. Индикатор поворота и скольжения всегда перед глазами. Держи шарик по центру, делов-то…

Но в бою смотреть на него просто нет времени. Чтобы эффективно драться, машину надо научиться чувствовать, привыкнуть к ней. Такое единство вырабатывается исключительно практикой, но наши вылеты в пилотажную зону тогда можно было сосчитать по пальцам, и добирать опыта пришлось уже на фронте.

К своему «ЯКу» я успел привыкнуть, сжился с ним, интуитивно понимая, что и как делать, насколько сильно надо потянуть ручку или вдавить педаль, — мы стали доверять друг другу, и вот — новая машина.

По опыту знаю: не бывает двух идентичных самолетов. У каждого есть свои особенности, если можно так выразиться — свой характер. Это зависит от многого. Регулировки мотора, усилие на ручке управления, зазоры между деталями фюзеляжа и даже качество лакокрасочного покрытия, — множество факторов влияют на нюансы аэродинамики, скорости и маневренности.

Ко мне подошел Потапыч. Мы поздоровались. Спрашиваю:

— Что скажешь о машине?

— Исправна. Остальное — только в воздухе, — скупо ответил он, прекрасно понимая все, о чем я только что думал. — За температурой масла приглядывай.

— Греется?

— Жарко сегодня.

Он прав. Воздух с самого утра сухой и горячий. Так что после взлета заслонки радиаторов надо держать полностью открытыми, без вариантов. Даже в положение «по потоку» без крайней необходимости их прикрывать нельзя.

Сорокин навострил уши, жадно внимает. Толк из младшего лейтенанта точно будет. Ему бы опыта поднабрать и глядишь — вскоре уже пару начнет водить. Вчера как лихо он «мессера» в пикировании срезал! И в облаке не потерялся, правильно сманеврировал, а затем еще и «юнкерс» сбил.

Но хвалить тоже нужно с умом. Вчера я так и сделал, — похвалил его скупо и сдержано, хотя младшего лейтенанта буквально распирало от восторга и гордости.

Все. Мысли о вчерашнем дне прочь. Я коротко объяснил ему нашу конкретную задачу, затем хлопнул по плечу и сказал:

— По машинам!

Взлетели ближе к семи ноль-ноль.

Бои в эти дни приобрели особо ожесточенный характер. Танковые корпуса шестой немецкой армии попытались прорвать нашу оборону сразу с двух направлений.

К едва стабилизировавшейся после вынужденного отступления наших войск линии фронта мы подошли на высоте одного километра, маскируясь по нижней кромке дымов.

Внизу идет бой. Некоторые разрывы столь сильны, что тлеющую землю выбрасывает на тридцать-пятьдесят метров вверх, в виде стремительно вспухающих кустистых шапок, а гарь поднимается намного выше, образуя ту самую горьковатую мглу, что затягивает небо.

Жара стоит иссушающая.

Смотрю вниз и понимаю, что раньше, читая учебники истории, я не мог даже близко представить, как это было на самом деле.

Накал боев сложно передать. В степи уже сгорело все, что только могло гореть, и теперь земля, — обугленная, развороченная, сотни раз вспаханная и распластанная, по́литая потом и напитанная кровью, сочится бесчисленными дымами, разит тленом, огрызается огнем, — там насмерть стоят наши войска…

От широкого оврага прут немецкие танки. Вот один из них вдруг окутался дымом, выбросил вертикальный сноп пламени из-под вырванной башни и остановился, пылая…

Все это промелькнуло под плоскостями и исчезло вдалеке.

Теперь внизу началась прифронтовая полоса и фактически сразу же я заметил пару «мессеров», — они идут правее и выше, двигаясь нам навстречу.

— Внимание, «худые», по курсу выше, правее. Отрываемся. В бой не вступаем.

Наше задание важнее схватки со встреченными фашистами. Я не вправе поддаваться эмоциям. Гораздо результативнее станут актуальные разведывательные данные.

Мы вошли в отлогое пикирование и канули в дымку, сливаясь с ней.

В кабине сразу стало трудно дышать. Если так пойдет и дальше, то придется воспользоваться высотными кислородными масками.

Немцы за нами не потянулись, отстали, видимо рассудив, что найдут для себя менее шустрые цели.

Касаюсь ларингофона.

— Весна, два «мессера» в квадрате 13–69.

— Весна… принял… — донесся сквозь треск помех голос наблюдателя с поста ВНОС[1]. Их организовали весьма и весьма своевременно.