Черт… А это что такое⁈
Через секунду я выругался еще крепче. Вторая пара, Мухамеджанов с Урсуловым, поступили по-своему, отклонившись от заранее оговоренной схемы атаки. Прекрасно понимаю в чем дело, — у Рустама сдали нервы. Он не смог надежно сбить «Хенкель» с пикирования и сразу же сделал крутую горку, сбросив скорость, а затем «повис» на хвосте у поврежденного бомбардировщика, — под перекрестным огнем бортовых стрелков других немецких машин!
Ору по связи:
— Третий, уходи оттуда! Рустам, уходи с «шести»! Уходи вниз!
Бесполезно… Поздно!.. Я едва не взвыл, когда «ЯК» Мухамеджанова, попав под огонь носовых пушек «Хенкелей», вдруг дернулся и начал заваливаться вбок. Оба лонжерона правого крыла перебило снарядами, и оно мгновенно подломилось. Самолет, теряя горючее из развороченного бака, начал падать, беспорядочно вращаясь…
Его ведомый, — сержант Урсулов попытался сманеврировать, но, получив несколько пробоин, пикированием вышел из боя.
Одна ошибка!.. Одна ошибка унесла жизнь лейтенанта, которого я знал еще с битвы за Москву… Он погорячился. Сдали нервы. Хотел во что бы ни стало сбить…
Высота набрана. Доворачиваю на «Хенкели» и начинаю короткое пикирование.
* * *
Время в бою то растягивается до субъективного ощущения вечности, то спрессовывается в долях секунд.
«Хенкель» поврежденный Мухамеджановым, сбросил бомбы и отвалил со снижением. Остальные сомкнули строй и ощерились, ожидая нашей атаки. Армада упорно прет к переправе, где скопились наши войска.
На связь внезапно вышел пост ВНОС.
— Весна, всем в квадрате — замечена группа из шести «мессершмиттов». Высота три тысячи. Курс 90°.
Знаю, Земцов нас не бросит! В воздух уже наверняка подняли дежурную пару. Они подойдут минут через пять-семь.
Это вечность по меркам воздушного боя.
С курса не сворачиваю. Сорокин цепко держится рядом.
Бортстрелки «Хенкелей» загодя открыли заградительный огонь с запредельных дистанций, которые, впрочем, быстро сокращаются. Огненные трассы несутся не только навстречу, они режут со всех сторон, перекрещиваются, бьют сверху, постепенно изгибаясь на излете траекторий в силу баллистики. Не прерывая пикирования, подруливаю педалями, — бросаю машину из стороны в сторону, пытаясь уклониться, но в общем — выдерживая прежний курс.
Это секунды. Они быстрее, чем мысль и дольше, чем жизнь…
Мой «ЯК» несколько раз ощутимо вздрогнул, вбирая шальные попадания, но рулей слушается. Все, хватит метаться.
Дистанция до бомбардировщиков стремительно тает. Подаюсь к прицелу. В сетке растет длинный фюзеляж и распластанные крылья. Визуальное восприятие слегка искажено из-за скорости пикирования. Дальность определяется легко. Ты знаешь ее наверняка, исходя из количества делений, которое занимает силуэт вражеского самолета.
Все это мелькает на уровне подсознания, не успевая оформиться в четкие мысли.
Пора! Резко выношу прицел на упреждение, примерно на один корпус, и… как будто замираю, прекратив любые маневры. Ни кренов, ни резких движений ручкой, иначе все зря…
Первую очередь даю коротко. Попал! Теперь чуть довожу по трассе — снаряды ШВАКа мутно режут воздух, вспышками впиваются в крыло, рвут дюраль, выбивают пламя из правого двигателя — горит! Горит, тварь!
Время вновь сорвалось в бешеном темпе. Едва успел уклониться и разойтись с тушей бомбардировщика.
Резко сваливаю машину к земле. Это почти как рефлекс. В момент атаки зрение становится «тоннельным» — есть ты и есть цель. Все остальное — лишь размытый фон. Пилоты немецких истребителей специально подгадывают такой момент, когда летчик поглощен атакой и ничего другого не видит, поэтому сразу по выходу я привык ломать траекторию.
Оглядываюсь. Машина Сорокина продолжает начатый при атаке курс. Вслед ему падает «Хенкель» с отрубленным хвостовым стабилизатором — молодец Леха тоже сбил, — а еще чуть дальше и выше вижу два стремительно растущих силуэта — на ведомого заходит пара «мессеров»!
Беру ручку на себя, — резковато, до потемнения в глазах. Времени на раздумья нет. Закладываю очень крутой и неправильный боевой разворот, бросая машину навстречу внезапной угрозе. На проходе даю отсекающую очередь из ШКАСов с расчетом сорвать их атаку.
Отбил! Немцы резким переворотом через крыло ушли вниз.
— Лёха клювом не щелкай! — ору, но быстро беру себя в руки и добавляю уже спокойнее: — Пристраивайся!
А самого трясет. Ничего не могу сделать. Дрожь мелкая, нервная — гуляет холодком по всему телу, как ей вздумается.
Осматриваюсь. На выходе из атаки мы отдалились от армады бомбардировщиков где-то на два-три километра.
Иду в разворот с набором высоты. Ищу взглядом «мессеры». Ага, вот они, — отошли в сторону, тоже тянут вверх.
Динамика бешеная. Жизнь и смерть ходят в небе рука об руку, поочередно заглядывая тебе в глаза.
Оцениваю диспозицию, затем бросаю взгляд на приборы. Чувствую, двигатель тянет заметно хуже… И точно — постепенно начал греться!.. Проклятье, — снижаясь забыл переключить ступень нагнетателя! На «МИГе» этот момент был удобнее, там стоял автомат.
Переключаюсь.
Драться, постоянно контролируя режимы работы мотора, нелегко. Иногда просто не хватает времени и концентрации внимания. Надо бы немного охладить двигатель, но для этого требуется снизить нагрузки и прекратить боевое маневрирование. Не вариант.
«Совки» радиаторов и так полностью открыты, большего из системы охлаждения сейчас не выжмешь.
Открываю фонарь кабины и выглядываю, чуть привстав над сиденьем. Мотор слегка дымит. Пока еще есть немного времени, успеваю движением ручки корректора отрегулировать смесь, ориентируясь на звук работы мотора и цвет язычков пламени на срезах выхлопных патрубков.
Потапыч, спасибо тебе за науку…
Закрываю фонарь. Ну, «Яшка» не подведи… Держись…
Неумолимо сближаемся с «мессерами». Они всеми силами пытаются отсечь нас от бомбардировщиков.
И снова повторюсь — это всего лишь мгновенья маневрирования. Рассказывать о них дольше, чем прожить.
Выше и сзади пары «мессеров» внезапно появились еще две точки. Вынырнули из-за сиротливого облака, пикируют с высоты. Интуитивно, по атакующей траектории понимаю — наши. Коротко приказываю ведомому:
— Уклоняемся! Повторяй!
Опускаю нос самолета, разрывая наше с «мессерами» встречное схождение.
Они дали очереди, но те прошли выше. В результате мы сохранили скорость, а немецкие пилоты теперь вынуждены разворачиваться под атакой подоспевшей нам на помощь пары.
Снова «климбим»[4]. Сленг из прошлого все реже прорывается даже в мыслях, но от некоторых словечек пока еще не отделался.
«Атаковать бомбардировщики. В бой с истребителями вступать только в крайнем случае», — такой приказ мы слышим едва ли не ежедневно.
Четыре эскадрильи «Хенкелей», несмотря на потери, упорно ползут по небу, выдерживая курс. До переправы уже недалеко. Скоро посыпятся бомбы.
Снова и снова осматриваюсь. Уже появились первые зенитные разрывы, пока неплотные, пристрелочные.
Впереди блеснул изгиб водной глади. Отчетливо вижу несколько барж. И железнодорожные ветки подходят близко…
Переправа живет, пульсирует.
«Хенкели» будут бомбить по площадям. Через несколько минут там все превратится в кипящий огненный котел.
Движок по-прежнему греется. Работает надсажено, с изломанным звоном. «Если что — доберу высоты и пойду на таран» — мысль промелькнула блекло, почти обыденно. Наверное, в такие вот секунды запредельного напряжения нервов и начинается их «выгорание».
Догнать… Догнать и сбить. Хотя бы еще одного…
В кабине отчетливо воняет перегретым маслом. Его уже начало выбивать из-под уплотнителей мотора, забрызгивая козырек. Все. «ЯК» не выдержал…
До ближайшего «Хенкеля» еще метров восемьсот, не меньше. Слишком далеко для прицельной стрельбы. Даю очереди из ШКАСов, но мимо. Далеко…
