— Лёха, атакуй! Сам!

Ведомый рванулся вперед, быстро сокращая дистанцию до цели. Открыл огонь.

В этот момент движок моего «ЯКа» окончательно захлебнулся.

Не дотянулся я… Не дотянулся…

Слово «обида» здесь не подходит. Чувство куда более темное и сильное. Неважно, что я сбил двоих в этом бою. Неважно, что делал все, — значит сделал недостаточно!.. Первые разрывы бомб уже вспухли внизу.

Вижу, как два «Хенкеля» задымили, попав под плотный зенитный огонь.

С трудом заставляю себя отвести взгляд от переправы, взять управление, вернуться в реальность.

Температура масла зашкалила. Двигатель встал, но, что если попробовать его завести? Водорадиатор вроде бы не выкипел… Белесого следа за мной нет…

В небе идет воздушный бой. Подоспела еще одна группа наших истребителей.

Тишина кажется всеобъемлющей. В зазорах негерметичной кабины тонко посвистывает ветер. Лопасти винта лениво вращаются под напором набегающего воздуха, — значит еще не все потеряно. Есть слабая надежда, что движок не «словил клина», а остановился по какой-то другой причине. Планирую.

Высоты должно хватить. Скорость уже значительно упала, хотя машина идет с небольшим снижением. На всякий случай намечаю площадку для аварийного приземления, благо в степи подходящих мест хватает.

Регулятор постоянных оборотов выставляю по нанесенной Потапычем риске. Это необходимо для запуска.

Движениями плунжера шприца заливаю порции топлива, — сначала в помпу, затем в цилиндры. Открываю кран пневматического самозапуска, вжимаю и удерживаю кнопку вибратора.

Винт несколько раз провернулся. Мотор чихнул, патрубки густо плюнули дымом. Еще раз…

Схватил!

Осторожно добавляю оборотов. Понемногу, постепенно. Работает!

Беру курс на свой аэродром.

Обратный путь окончательно сжег нервы.

Напряжение не отпускает. Двигатель работает неровно, козырек фонаря кабины забрызган почерневшими пятнами и разводами, — почти ничего не вижу, но фонарь пока не открываю, зная по опыту, что если высунуться, то горячим маслом может обжечь лицо.

Высота постепенно падает. Для ее набора недостаточно мощности поврежденного мотора, приходится идти низко.

Временами наступает состояние безразличия, какой-то отстраненности от событий. Плохой звоночек. Чтобы воевать, надо жить.

Наконец показались знакомые ориентиры.

Захожу на аварийную посадку. В небо взлетела ракета, затем еще одна, — меня видят, полоса свободна.

Скорость на минимальном допустимом пределе. Выпускаю шасси и выключаю мотор, чтобы тот не дай бог не вспыхнул.

Снова навалилась тишина и это тонкое режущее по нервам посвистывание. Открываю фонарь кабины, — теперь уже можно. Чуть привстаю над сиденьем, выглядываю поверх и вправо.

Земля всего в паре метров… Выравниваюсь… Еще чуть ниже… Полоса стремительно несется навстречу. Снова осторожно подтягиваю ручку, приподнимая нос машины.

Касание…

Пробег… Скрип тормозов. «Як» покачнулся и окончательно остановился в конце взлетно-посадочной полосы.

Вдруг навалилась оглушающая усталость, словно все силы теперь уже окончательно иссякли. С трудом расстегиваю привязные ремни, выбираюсь из кабины на крыло, затем спрыгиваю на землю и невольно бросаю взгляд на свою машину.

В капоте зияют две внушительные, вогнутые внутрь пробоины.

Почему-то сразу легче. Хорошо помню те удары попаданий на втором заходе. Просто не знал, куда именно прилетело. Получается это не я спалил двигатель…

Теперь надо как-то стряхнуть липкое безразличие. Я похлопал «ЯК» по оцарапанному, забрызганному маслом фюзеляжу, и начало отпускать.

«Ничего браток. Держись. Залатают. Нам с тобой жить и воевать дальше…»

Канонада не утихает.

Настроение за ужином по большей части подавленное. Сегодня полк снова понес тяжелые потери. Из боя не вернулись Мухамеджанов и Урсулов, и еще сержант Митрофанов из второй эскадрильи. Несмотря на количество сбитых нами «Хенкелей», уцелевшие бомбардировщики все же прорвались к переправе. Слишком много их было.

Молча выпили, помянув погибших.

Сорокин сегодня сбил двоих, как и я, но сидит горбясь, по большей части молчит, вяло ковыряя вилкой в тарелке.

Нет. Так никуда не годится.

Сумерки сгущаются, и чувствуя, что надо как-то сломать этот тяжелый настрой, я вдруг сказал, подчиняясь внутреннему наитию:

— Илья, ну-ка тащи скрипку!

— Надо ли? — Захаров смутился и замялся.

— Тащи, говорю!

— Ну, ладно, сейчас…

Я обернулся к лопоухому сержанту из батальона аэродромного обслуживания. Даже фамилию его припомнил:

— Астафьев, давай гармонь! Кто на гитаре играет? Есть инструмент?

Мой внезапный порыв вдруг подхватили. Видимо он оказался очень убедительным и главное — заразительным. Вскоре инструменты уже принесли. Старшина Потапов взял в руки гитару и перебором извлек несколько аккордов.

— Ну? — он вскинул взгляд. — Давай, Андрей, напой, что ты там задумал? Только душевно, да?

Вот же засада. Сам ведь напросился.

— Сейчас попробую, — я отчаянно откашлялся.

На самом деле строки давно сложились. Они родом еще из-под Ржева… Стихи я написал еще под Москвой. Правда композитор из меня «никакой», но спеть, наверное, смогу. Надеюсь, что смогу…

И я начал. Сначала тихо и вдумчиво, а капелла:

…

Чем ближе к фронту, тем мертвее лес,

Внизу щепа, руины, да траншеи…

…

Старшина взял несколько аккордов и пошло душевнее, как он выразился. Гитара задала ритм, и я его подхватил.

…

Мы даже в полдень в сумерках летели,

От чада, что растекся до небес…

…

И вдруг вступила гармонь. Астафьев растянул меха, а затем начал подыгрывать — коротко и резко.

В столовой быстро стал собираться народ. Подтянулись летчики, бойцы батальона аэродромного обслуживания, техники.

…

Вокруг разрывы, в плоскости осколки,

Прошито небо трассами огня…

А из-под солнца деловито, с толком,

Два «мессера» заходят на меня…

…

И тут заиграла скрипка. Как оказалось у Захарова исключительный слух. Он сразу же попал в мелодию, ёмко, по существу, а я продолжил:

…

Нет, сволочи, так просто не возьмете,

Пожить еще я толком не успел…

На перегрузке в правом развороте,

На упрежденье выношу прицел…

…

— Ну что это такое? Что за буржуазный декаданс? — на звуки скрипки явился капитан Иверзев.

Декаданс? Да еще и буржуазный? Надо же — какие слова он знает…

На начштаба зашикали. В том числе и командир полка, который оказывается пристроился на табурете, пальцами отбивая такт мелодии.

…

Усталый ШКАС сожрал огрызок ленты,

Вслед за фашистом потянулся дым,

А я поймав всю ненависть момента,

Все ж довернул вдогонку за вторым…

…

Скрипка внезапно стихла, а перебор струн гитары почему-то стал медленным, и я невольно подчинился этому ритму:

…

Но он бежит, не принимая боя,

Над кромкой леса немца гонит страх,

А мой движок — весь в оспинах пробоин,

Дымит… Видать спалил на виражах…

…

И снова вступили гармонь со скрипкой, — удивительный, изымающий душу дуэт.

Затем ударил гром аплодисментов и раздался голос политрука нашей эскадрильи[5]:

— Вот! Вот, товарищи! Вот как надо жить и воевать, выкорчевывая фашистскую нечисть!..

Его фразы потонули в одобрительном гуле голосов. Настроение у всех резко поднялось, а что еще надо на фронте?

— Давай еще раз, Скворцов!

— Так им, гадам!

— Браво! Бис!

Старшина Потапов снова заиграл перебором.

[1] Курс, здесь и далее по тексту — угол между направлением движения и севером.