Я сжала трубку так сильно, что пальцы заболели.

— Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать? — спросил он.

— Кажется, да.

— Тогда перестань бояться. Если Киллиан говорит такие громкие слова, и у тебя нет причин ему не верить — верь. Наслаждайся тем, что есть, и не думай о том, что было. Думай о том, что будет.

Я слушала его голос, и что-то внутри меня начало сдвигаться с мертвой точки. Тяжесть последних дней отступила, и я наконец-то смогла вдохнуть с легкостью на душе.

— Шон,

— Что?

— Ты лучший друг, которого я когда-либо знала.

Он усмехнулся.

— А ты — лучшая подруга, которую я когда-либо знал, — Шон сделал паузу, а затем продолжил. — Могу я кое в чем тебе признаться?

— Естественно!

— Я собираюсь пригласить Сару на рождественский бал.

Я замерла, а потом по-настоящему улыбнулась, впервые за несколько дней.

— Серьезно?

— Серьезно. Родители разрешили нам приехать. Так что жди наше легендарное возвращение в декабре!

— Договорились!

— Ладно, мне пора, — сказал Шон и я услышала голос подруги — Тебе большой привет от Сары!

— Обними ее за меня, — сказала я, подумав о том, что иначе Шон так и не догадается сделать первый шаг. — До встречи!

Я повесила трубку и прислонилась к стене.

Шон прав. Я боялась того, что не могла контролировать. Я боялась, что чувства Киллиана ему не принадлежат. Но какая разница? Он их чувствует. Он выбрал их, хотя мог отвергнуть. А значит, они существуют. Как и мои.

Я оттолкнулась от стены и пошла к лестнице. Скоро начнется онейромантия. И мне есть, что обсудить с Кавальере.

КИЛЛИАН КАВАЛЬЕРЕ

Онейромантия. Предмет, который я всегда считал бесполезным. Зачем тратить время на сны, когда есть реальность? Но профессор Эдвард Трелони считал иначе и, судя по всему, собирался сегодня в очередной раз доказать мне мою неправоту.

Его лицо было приятным, но не мягким: острые скулы, прямой нос, легкая щетина. Карие, почти черные глаза контрастировали с длинными темными волосами с редкой сединой на висках, собранными в хвост и подвязанными черной лентой. Одет профессор был просто — черный сюртук, жилет, белая рубашка. В левой руке он держал трубку, но вместо табака в ней тлел специальный травяной сбор, и тонкий сизый дым медленно растекался по аудитории.

Профессор Трелони был близким другом Лорда Байрона и мисс Шелли. Колдун, чье имя знали все, кто хоть раз открывал учебник по истории магии. Говорили, что он пережил кораблекрушение, добрался до мест, куда смертный человек не рискнул бы сунуться добровольно, и однажды провел несколько месяцев среди магов, которые не признавали ни британские законы, ни человеческие.

— Сегодня мы попрактикуемся в парном погружении, — объявил Трелони, и его голос, низкий и спокойный, разнесся по аудитории. — Один студент заснет, а второй войдет в его сон. Это упражнение требует смелости и доверия. Без этих двух составляющих сон легко может обернуться кошмаром или даже сонным параличом, так что будьте крайне осторожны!

Трелони разбил нас на пары. Я оказался в паре с Томасом Фуллером, моим названым кузеном. Мы сели друг напротив друга. Он был добродушным парнем, всегда улыбался и всегда был рад помочь.

— Ну что, Кавальере, — сказал Томас, усаживаясь поудобнее на диванчике. — Готов залезть ко мне в голову?

— Не уверен, что там есть что-то интересное, — беззлобно ответил я.

— Обижаешь, — улыбнулся он. — У меня самые яркие сны в Институте.

Трелони ходил между парами с длинным маятником: серебряным диском на цепочке, который он раскачивал перед каждым студентом. Когда маятник останавливался напротив лица, студент погружался в сон.

— Готов, Томас? — спросил Трелони, подойдя к нам.

— Готов, профессор! — звонко ответил Томас.

Трелони начал раскачивать маятник. Серебряный диск медленно двигался из стороны в сторону. Я видел, как веки Томаса начали тяжелеть.

И в этот момент к нам подошла Люсильда.

— Прости, Томас, — сказала она, хлопая его по плечу. — Мы не можем с тобой поменяться?

Томас приоткрыл один глаз.

— Что?

— Я думаю, Джейн будет намного приятнее сделать это с тобой, — продолжила Люсильда, бросая короткий взгляд в сторону нашей тихони однокурсницы, которая сидела в другом конце класса. — А у нас с Кавальере уже есть опыт парной работы. Так что логичнее, если мы будем вместе.

Томас посмотрел на нее, потом на меня, потом снова на нее. А потом широко и загадочно улыбнулся.

— Без проблем, Принц, — сказал он, поднимаясь. — Джейн, я уже иду!

Он помахал рукой Джейн Митчелл, которая засмущалась и отвернулась. Ни для кого не секрет, что Джейн, как ей казалось, втайне была влюблена в Томаса. Ну, разве что для самого Фуллера это было секретом, поскольку этот дурак не видел никого, кроме своей бывшей девушки: Присциллы Барнс, о которой он успел прожужжать мне все уши еще в сентябре.

Люсильда села напротив меня. Трелони посмотрел на нее, вскинув брови, потом на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Что ж, — сказал он, раскачивая маятник перед Люсильдой. — Доверие — это всегда выбор. Сделаю вид, что это не вы проигнорировали мое распределение, а я проявил мудрость.

Профессор начал раскачивать маятник.

Я смотрел на Люсильду и не понимал, что происходит. Принц держит свой разум закрытым, но для этого практикума ей нужно было открыть его. Она игнорировала меня несколько дней, а сейчас сама пришла ко мне и позволила войти в то место, куда не пускала никого.

Ее веки тяжелели, ресницы опускались. Она погружалась в сон, и в какой-то момент я почувствовал, что могу проникнуть ей в голову. Обычно за сознанием человека стояла тонкая или непробиваемая граница, в зависимости от его подготовки. Но когда я осторожно сделал попытку пробраться в разум Люсильды, вместо привычного сопротивления встретил лишь пустоту.

Я закрыл глаза и позволил этому случиться.

Я оказался в темной уютной комнате с фиолетовыми обоями и занавешенными окнами. Свет исходил только от свечей, расставленных по всем поверхностям. В воздухе витал запах воска и яблок.

Люсильда сидела в кресле у окна в мягком домашнем костюме и вязаных носках. Она выглядела умиротворенной, хотя я больше чем уверен, что пустить кого-то в свой разум было для нее настоящим событием.

— Ты пришел, — сказала она, не поднимаясь.

— Ты меня впустила.

Я подошел ближе. Она подняла на меня глаза, в которых не было ни злости, ни слез.

— Я долго не разговаривала с тобой.

— Я заметил, знаешь ли. Что надумала?

Принц молчала. Она смотрела на свечи, на огонь, на что угодно, лишь бы не на меня. Тишина и мрак начали действовать мне на нервы, поэтому я без разрешения отдернул занавески , впуская в комнату свет. За стеклом росла пихта, возле которой мирно спал пес Байрон с фотографии на стене Лорда Байрона.

— Я говорила с одним человеком, — наконец произнесла Принц.

Я еще сильнее напрягся.

— И?

— Он сказал мне, что характер чувств не имеет значения, важно лишь то, что эти чувства выбираем мы сами. — Люсильда встала со своего кресла и сделала шаг ко мне. — Я выбираю тебя, Киллиан Кавальере.

Я не сразу понял, что именно услышал.

— Несмотря на магию. Несмотря на проклятие. Я не знаю, почему чувствую к тебе то, что чувствую. И, возможно, никогда не узнаю наверняка. Но отказываться от этого только потому, что кто-то однажды решил вмешаться в нашу жизнь, я не собираюсь.

Она подошла еще ближе.

— Я выбираю это сама.

Я смотрел на нее, позабыв, как дышать. Я ждал этих слов, но почти не надеялся, что она их скажет.

— И я тоже хочу считать это благословением Преисподней, а не исходом неудачной ворожбы твоей матери, — продолжила Принц.

Я сделал шаг к ней. А когда Люсильда оказалась уже прямо передо мной, я обнял ее так крепко, как не обнимал никого до нее.

— Кстати, — сказала она, подняв голову так, чтобы достать губами почти до моего уха. — Скоро зимний бал.