Такая неожиданная информация просто не хотела укладываться у меня в голове. Я была готова поверить в то, что это розыгрыш, или в то, что настоящий убийца не дух Теодора Барнса, а Сара Кэмпбелл, чем в то, что она настолько сохнет по Шону, что готова переехать к нему жить.

И чего же она хотела от меня? Одобрения? Разрешения?

Сара явно боялась, что я озлоблюсь на нее. Она сидела передо мной, готовая к удару, но я не чувствовала ненависти. Я не чувствовала ничего, кроме странного пугающего облегчения.

Шон любил меня. Он был моим маяком, сильным плечом и последним оплотом. Тихой и теплой исповедальней, к чьим стенам я была готова прирасти, лишь бы не выходить за ее пределы.

Но я никогда не хотела, да и не смогла бы провести всю жизнь в храме, каким бы безопасным и уютным он не был. Мне нужна не исповедальная комната с лучшим в мире священником. Мне нужно иное место и иной человек. Иной колдун. И Сара, сама того не зная, дала мне разрешение наконец признаться в этом самой себе.

Если она любит Шона, то так сильно, как я не смогла бы полюбить в ответ. Сара хочет быть рядом с ним, она готова ждать, готова бороться, рисковать собой. Я — нет. Именно поэтому я не заслуживаю Шона. И никогда не заслуживала. Я без сожалений отдала бы свою жизнь за него, но это был бы максимум моих возможностей.

— Сара, — сказала я, приводя мысли в порядок. — Ты не должна извиняться.

— Должна, — она покачала головой. — Я знаю, что вы с Шоном… Ну, вы близки. И я не хочу вставать между вами. Я не хочу...

— Между нами ничего нет, — перебила я. — Шон — мой друг. Но между нами никогда ничего не будет.

— Ты серьезно?

— Серьезно, — уверенно произнесла я, глядя в ее блестящие карие глаза. — Я люблю Шона, он часть моей семьи. Но я никогда не сделаю его счастливым, так что...

— Ты не представляешь, насколько охрененно слышать это от тебя! А он? Он тоже… ничего не чувствует?

Я замялась. Я не могла сказать «не знаю» — это было бы слишком удобной ложью. Но и отмахнуться от этого я тоже не могла.

— Он... — начала я, подбирая слова. — Он испытывал ко мне что-то. Раньше. А что он чувствует сейчас, я не знаю. Мы давно с ним не говорили... Но я знаю, что он заслуживает того, чтобы кто-то был рядом. И я уверена, что этим человком должна стать ты.

Сара посмотрела на меня с такой детской надеждой, что у меня заболело сердце.

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — сказала я. — И если ты поедешь к нему, будешь рядом, скажешь то, что сказала мне, возможно, он наконец увидит того, кто все время маячил у него перед носом.

Сара выдохнула, и я почувствовала, как ее пальцы наконец-то расслабились в моих ладонях. Она больше не сжигала себя изнутри.

— Я буду писать тебе. Каждый день! И не волнуйся, я скажу ему. Скажу правду о Тео. Для меня брат Барнс был обычным студентом, но для тебя он значил нечто большее, так что можешь больше не думать об этом, хорошо?

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Спасибо, — прошептала я, заключая Сару в объятия.

Я не хотела, чтобы Сара уезжала, но не из-за всей этой Санта Барбары с Шоном, а потому, что она была моей подругой. Все эти месяцы, все эти дни, с самого начала учебного года Сара была рядом, даже тогда, когда я этого не замечала. Когда считала ее просто знакомой, приятельницей, шумной проблемной девчонкой с которой можно перекинуться парой фраз.

Я ошибалась.

Сжав Сару крепче я почувствовала, как она выдохнула, сбросила груз, который слишком долго тащила на себе. Мы сидели так, наверное, минуту, а может и дольше. А потом Кэмпбелл отстранилась, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Ну все, хватит соплей, Принц, — сказала она, вставая с дивана. — А то я сейчас размякну, а мне еще чемоданы тащить и личную жизнь налаживать.

Я улыбнулась, видя перед собой привычную Сару. Она поцеловала меня в макушку и подхватив свои вещи и направилась к выходу.

КИЛЛИАН КАВАЛЬЕРЕ

Поцелуй с Принц вскружил мою голову и задал всему оставшемуся дню прекрасное настроение. Жаль лишь, что оно непременно испортится, когда я переступлю порог кабинета директора.

Это был наш первый прилюдный поцелуй. Первый поцелуй, когда мы оба оставались под воздействием только собственных чувств, а не чужой магии. Я хотел ощутить Люсильду своей хотя бы на короткое мгновение. Но больше всего я хотел, чтобы все вокруг узнали, что она моя. Хотел, чтобы и сама Принц хотя бы на секунду представила это. Представила нас.

Прежде я сторонился подобных мыслей, вытравливал их из головы, словно болезнь. Но со временем я так устал лгать самому себе, что просто смирился со своими чувствами. С тем, что думаю о Принц каждую минуту. С тем, что голос ее звучит в моей голове даже когда ее нет рядом. С тем, что когда она смотрит на меня, я забываю обо всем на свете.

Я медленно поднимался по лестнице на третий этаж, когда увидел через окно Сару, которая тащила сумку и чемодан в сторону ворот, куда за ней должен приехать дядя Шона. Вот же вредная ведьма. Я просил ее подождать меня, чтобы помочь донести вещи, но кто же я такой, чтобы Сара Кэмпбелл слушалась. Она неисправима.

Кабинет Дункан был последним местом, где мне хотелось сейчас находиться.

Мать приехала в Институт час назад. Она позвонила директрисе и попросила о встрече, а та, разумеется, не смогла отказать одному из главных инвесторов. Дункан выделила свой кабинет для «семейного разговора». Как будто то, что нас с матерью связывали узы крови, автоматически делало нас семьей.

Я заставил себя открыть дверь и зайти в кабинет. Директора внутри не оказалось. Ее кресло за столом стояло нетронутым, а чашка с кофе одиноко поблескивала на краю стола.

Зато возле стола стояла она.

Мать.

Элеонора Кавальере выглядела безупречно, как и всегда. Коричневое пальто, застегнутое на все пуговицы, идеальная укладка, легкий макияж, подчеркивающий ее холодную красоту. Она улыбнулась, когда я вошел. Эта улыбка была такой же фальшивой, как и все остальные, которые я видел за свою жизнь.

— Киллиан, — мягко произнесла она, старательно изображая ласку. — Наконец-то мы встретились, дорогой.

Я остановился на пороге. Не хотел подходить ближе, не хотел чувствовать запах ее духов и вспоминать то, что старательно пытался забыть.

— Где Дункан? — спросил я, обводя глазами кабинет еще раз.

— Я попросила ее оставить нас наедине, — ответила мать, и ее приторная улыбка стала еще шире. — Нам нужно поговорить без свидетелей.

Элеонора плавно и грациозно подошла ко мне, раскрывая объятия.

Я отступил.

Мать замерла. Ее руки повисли в воздухе, а в глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на раздражение.

— Зачем ты здесь? — спросил я, не тратя времени на любезности. — Ты никогда не приезжаешь просто так.

Она опустила руки и, вернувшись к столу, присела на край столешницы.

— Я приехала забрать тебя, конечно же, — непринужденно сказала она.

Я рассмеялся от ее наивности.

— Нет, — сказал я.

Мать театрально подняла бровь.

— Прости?

— Я сказал «нет». Я не поеду.

Элеонора не привыкла к отказам, особенно когда отказывал ей я.

— Киллиан, это не обсуждается, — ее голос стал жестче. — Я имею полное право решать, что для тебя лучше.

— Ты имела право, — поправил я. — Когда я был ребенком. Когда я не мог сам решать. Сейчас я совершеннолетний, и сам решаю, что для меня лучше.

Мать замолчала. Я видел, как ее лицо меняется: фальшивая улыбка исчезает, уступая место холодной маске, которую она носила все эти годы. Маске, которую я ненавидел больше всего на свете.

— Здесь опасно. Здесь убивают студентов.

— Да ну, правда? Скажи, это не вызывает у тебя некоторой ностальгии?

Элеонора замерла, ее глаза расширились, словно я сказал что-то, чего говорить не должен был.

— О чем ты? — в голосе матери появилась настороженность.

— О «Резонансе». Об эксперименте, в котором ты участвовала. О том самом эксперименте, во время которого погибли студенты. Здесь, в этом Институте двадцать лет назад.