Я никак не могла выбросить из головы одну мысль.

Что связывает моих родителей и Элеонору Кавальере? И почему она смотрела на отца так, будто он был ее несбывшейся мечтой?

Я бы столько хотела узнать и спросить, но обстановка была неподходящей.

Сев вполоборота я начала разглядывать гостей, ища знакомые лица. Людей было столько, что мне легко могло сделаться дурно, окажись я среди них одна. Если бы родители не приехали, я бы стащила пирог с какого-нибудь стола и оккупировала комнату отдыха. Открыла бы трактат Антона Лавея, и сидела бы у камина наедине с пирогом.

Вдалеке я заметила семейство Кэмпбелл. Сара помахала мне, когда наши взгляды встретились. Она выглядела счастливой.

Справа я нашла глазами Хелен Дункан, нарядившуюся в отвратительный серый костюм и голубое пальто. Старомодный фасон и ужасное лекало превращали и без того пышные формы директора в нечто напоминающее большую грозовую тучу. Да и выражение лица женщины было суровым, словно она вот-вот извергнет из себя скоп молний.

Я пододвинула стул ближе к Присцилле, чтобы увидеть собеседника директора. Напротив Дункан стоял Август Берч в вместе с отцом. И если Август хотя бы попытался выглядеть прилично, сообразив впервые надеть белую рубашку и плащ, о существовании которого я даже не подозревала, то Мистер Берч выглядел так, будто всю ночь то ли разгружал уголь, то ли пил за него из бутылки. Разговор этой троицы явно нельзя было назвать приятным.

Где-то в три часа дня к нашему столу присоединился Джордж Гордон Байрон, и я поняла, что моя встреча с отцом потеряла какие-либо шансы на разговор, касающийся «Резонанса». Когда отец и Байрон встречались, их воссоединение предвещало долгие беседы и ностальгию по учебе в Оксфорде.

Когда Байрон опустился на свободный стул, я сразу заметила, как расслабились плечи отца. С лордом Байроном он всегда становился другим — моложе, живее, будто вновь превращался в безответственного мальчишку. Их дружба могла бы служить наглядным пособием для многих.

Я улыбнулась, представляя, как однажды буду сидеть здесь с Присциллой и ее семьей и вспоминать наши собственные глупости, случившиеся за годы в стенах Института Кроули.

— Джереми, — произнес Байрон, наливая себе сидр. — Ты отлично сохранился, выглядишь так, будто сейчас пойдешь спорить с профессором Мориссоном.

Отец по-доброму погрозил Байрону пальцем:

— Моррисон был упертым, как старый осел. Помню, мы спорили с ним три часа об экономике. Он в итоге признал, что я прав, но поставил мне «удовлетворительно» из принципа.

— Потому что ты уничтожил его любимый аргумент, — Байрон отпил сидр, и в глазах сверкнуло озорство. — Я сидел на задней парте и наслаждался зрелищем. Моррисон тогда побагровел так, что я уже начал опасаться за его давление.

— Он был хорошим преподавателем, — отец грустно вздохнул. — Просто не любил, когда студенты знали больше него.

— Выходит, быть лучшим в Институте тебе было мало? — не удержалась я.

— Вот-вот, — подключилась Присцилла. — Дурной пример заразителен.

— Не соглашусь, — возразила я. — До отца мне еще далеко.

Отец посмотрел на меня с той мягкой улыбкой, которая появлялась только когда он гордился мной.

— Твой отец, — ответил за него Байрон. — был лучшим на факультете международных отношений. Я портил статистику, а он ее улучшал.

— Ты просто не любил слушать на парах, — возразил отец.

— А ты любил, получается? — Байрон хитро прищурился. — Помнишь ту ночь, когда мы украли его жабу?

Я подняла бровь.

— Жабу? — оживился Шон.

— У Моррисона в кабинете жила жаба в террариуме, — пояснил Байрон, и в его голосе проступила почти мальчишеская радость. — Он называл ее Консулом. Мы с Джереми решили, что она должна быть свободна. Я стоял на лестнице и караулил, пока Джереми открывал окно и выпускал ее в сад.

— Вы ее украли? — спросила я, не веря своим ушам.

— Мы ее освободили, — поправил отец. — Есть разница.

Я перевела взгляд на маму. Она искренне улыбалась, качая головой.

— А я тем временем сидела дома с ребенком на руках… — произнесла мама, укоризненно глядя на Байрона. — И, судя по всему, совершенно зря ждала, когда мой муж наконец повзрослеет.

Шон усмехнулся. Он не был близок с моими родителями так, как Присцилла, не знал их так хорошо, как я или миссис Барнс. Но сейчас Шон смотрел на них так внимательно, будто видел в них нас. Не серьезных взрослых, которые ходят на заседания и деловые обеды, а молодых людей, которые сидят на задних партах, списывают друг у друга, обсуждают секреты и строят планы на светлое будущее. Словно прошлое может быть теплым, даже если оно скрывает тайны, которые, возможно, лучше не узнавать.

КИЛЛИАН КАВАЛЬЕРЕ

Когда Элизабет начала обходить столы и напоминать шестому курсу о собрании в главном лектории, мое настроение слегка улучшилось. Я устал сидеть наедине с матерью, неохотно поддерживая ее глупые беседы. Иногда взгляд скучающе скользил по двору, по студентам и их родителям, но в конце концов останавливался на Люсильде Принц.

Реджина Принц время от времени клала голову на плечо супруга, а тот целовал ее в макушку. Когда она касалась его плеча, чтобы убрать невидимую соринку, Джереми Принц машинально накрывал ее ладонь своей, не глядя, не отвлекаясь от разговора. Родители Люсильды словно вышли из какой-нибудь романтической истории, настолько они смотрелись гармонично подле друг друга. Так выглядит счастливый брак? Полагаю, что да. По крайней мере, наблюдая за семьей Принц, у меня складывалось стойкое ощущение, что они счастливы.

Я заметил, как мать кому-то подмигнула кому-то. Возле учебного корпуса я увидел довольную Хелен Дункан, улыбающуюся моей матери. Не знаю, от чего меня замутило сильнее — запаха тыквы или от наряда директрисы. А эти подмигивания показались мне слишком фамильярными для двух женщин которые по идее должны были быть просто партнерами.

— И что это было? — спросил я мать.

На лице матери появилось детское удивление, словно ее только что поймали с поличным.

— Не волнуйся. Через пятнадцать минут ты все узнаешь, — произнесла она.

Мы двинулись в главный лекторий вместе с толпой.

Внутри было просторно: высокие стрельчатые своды уходили вверх, теряясь в полумраке, а вдоль стен тянулись длинные ряды кресел, обтянутых бархатом, они спускались к сцене? За которым висел огромный витраж с изображением семи смертных грехов. Свет просачивался через цветное стекло, окрашивая зал в багровые, изумрудные и золотые пятна. Здесь стоял стойкий запах ладана, который въелся в стены. Я любил этот запах с детства. Когда я был маленьким, мать одного из соседских мальчишек — набожная смертная женщина — часто брала меня с собой в Санта Мария Маджоре. Элеоноре было все равно , а отец не возражал тому, что я где-то пропадаю. Когда соседка звала меня с собой в самое неподходящее место для юного колдуна — я соглашался. Ни в коем случае не из желания быть ближе к богу, а просто потому, что в церкви всегда было… Тепло? Да, пожалуй. Там было много людей, которые улыбались, говорили друг другу “Dio ti benedica”, что означало “Да благословит тебя Бог”, и смотрели на чужого мальчика так, словно я был частью чего-то важного и большого. А дома моими вечными спутниками были лишь скука и одиночество.

Родители и студенты шестого курса рассаживались по рядам. Кто-то перешептывался, кто-то громко обсуждал организацию праздника. Мать села в первом ряду зала, словно предвкушая что-то. Я занял свободное место рядом. Она сразу же начала оглядываться по сторонам и искать кого-то взглядом. Впрочем, судя по тому, что я сегодня наблюдал, не трудно догадаться, кого именно.

Дункан поднялась на сцену через несколько минут. Она произнесла короткую речь о традициях Мабона, о связи поколений, о том, как важно помнить прошлое. Я почти не слушал, краем глаза заметив, что Люсильда сидит в четвертом ряду между родителями. Лекторий был построен полукругом, ряды кресел расходились веером от сцены, и с моего левого края хорошо просматривались дальние ряды правой стороны.