Тереховский остановился у очередной камеры и, прежде чем подпустить меня, сам заглянул в окошко. Наблюдал он почти минуту, после чего удовлетворённо кивнул и начал открывать замок.

— Он не всегда в своём истинном состоянии, но нам повезло. Срывов давно не было, и, возможно, он даже скажет что-то новое.

Тереховский продолжал говорить какими-то загадками, но уточнять я не стал. Больше загадок мне сейчас подкинула чуйка, подсветив за дверью раздвоившуюся ауру. С одной стороны — человеческую, а с другой — нечто настолько чужеродное, что я даже споткнулся на ходу. Чужая аура вспышкой отпечаталась у меня перед глазами и словно дымка потянулась ко мне. А я к ней. Не в прямом смысле — физически я, наоборот, невольно сделал шаг назад, но на уровне какого-то глубинного чувства.

Может, родство или узнавание. Как с одноклассником, которого не видел лет пятнадцать с самого выпускного и сначала даже не узнал на вечере встреч. Но потом присмотрелся и понял, что тот совсем и не изменился за всё это время. Я будто родственную душу встретил.

Вот только это чувство мне не понравилось. Потому что было не моим, а видать, той самой запрограммированной природой. Пришлось встряхнуться и выровнять дыхание, прежде чем я заглянул в открытую дверь.

Не знаю, кого я планировал там увидеть. Рептилоида какого-нибудь или оживший памятник в полной броне? Но реальность, как обычно, нагнула ожидания. Это был человек. По большей части человек, замотанный в смирительную рубашку. Он сидел на полу, раскачивался и что-то бормотал себе под нос.

Я даже почувствовал некое разочарование, словно Тереховский обманул меня и пытается подсунуть очередного психа. Но потом, когда глаза привыкли к довольно яркому, по сравнению с коридором, свету, я начал подмечать детали, которых у нормального человека не должно было быть. Впрочем, даже не у каждого жителя Гетто такие можно было встретить.

Во-первых, горбатая спина. Допускаю, что пациент этой лечебки порядком исхудал, что аж позвоночник просвечивает через плотную рубашку. Но здесь было что-то иное типа чётко выраженного гребня, который двигался в такт движениям незнакомца. Заострённые бугры то выпирали, то прятались обратно в худую спину. Хотя и насчёт худобы я бы поспорил. Полотно смирительной рубашки прятало силуэт, но полностью скрыть чётко очерченные мышцы, не могло. Даже не мышцы, а рельефные жилы, что всё-таки делало мужчину похожим на памятник.

Во-вторых, голова. Он был лысым, и вот здесь ничего уже не могло скрыть явные уплотнения-наросты на черепе, прикрывающие темечко и виски. Плюс два по два бугорка — не то антенны, не то зачаточные рожки.

А потом он, наконец-то, заметил, что дверь открылась и что он не один, и повернул ко мне своё лицо. Я снова оступился, когда на меня уставились два чёрных блюдца, внутри которых горело красно-фиолетово-сине-зелёное пламя. Капец, у него там будто взрыв сверхновой происходил каждую секунду.

Нос вроде присутствовал, но был абсолютно плоским, а сами ноздри были разнесены в стороны. Что-то в этом было от рептилии. А вот челюсть была вполне обычной, показалось, что даже клыков нет, будто он травоядный. Хотя не очень понятно, чем его здесь Тереховский кормит, возможно, за годы заточения что-то сточилось уже.

— Не смотрите, что он в рубашке, — сзади вклинился Тереховский. — Это для его же безопасности, чтобы не навредил себе во время припадков.

Учёный махнул рукой на пол, покрытый толстым мягким матом, и на стены с потолком, обклеенные чем-то типа поролона.

— Не привыкайте к его внешнему виду, — продолжил Тереховский. — Помимо гиперактивности в моменты приступов, его тело меняется. Только глаза всегда неизменны, а в остальном он не поддаётся описанию. Это адаптивная форма. Пять лет назад отрастил себе хвост и сам же его отбросил, будто ящерица. Подозреваю, что признал связанные с хвостом неудобства.

— Так это ультиморфис? — спросил я.

— Частично. Скорее это слепок сознания ультифорфиса попавший в неподходящую форму. То есть в неправильное тело. Это случилось где-то пятьдесят лет назад, — сказал Тереховский, набрав в грудь побольше воздуха. — Три молодых переселенца отправились на охоту за геномами, то ли заблудились, то ли погнались за каким-то монстром и сами того не желая, нашли развалины «Древних». Провалились под землю и нашли там склад с душами ультифорфисов.

Произошла инициация. Перенос или даже объединение сознаний, но донор не соответствовал и получилось то, что вы сейчас видите перед собой. Ошибка, если не природы, то формулы «Древних». Сейчас внутри этого тела два сознания, и оба, к сожалению, не в лучшей своей форме.

— А к вам он как попал?

— В то время данных у нас было мало, и мы старались брать в работу любые аномалии. Я практически случайно перехватил его уже по дороге в Гетто. Думал, что просто какой-то сумасшедший с галлюцинациями и навязчивыми идеями, несущий какую-то тарабарщину из набора бессвязных символов. Но потом одно за другим и я понял, что он не просто сумасшедший… Мы, если это можно так назвать, подружились. Кстати, его зовут Адам.

— Контур ещё не замкнулся… — неожиданно повысил голос Адам, видимо, услышав собственное имя. — Эволюция через возрождение… Новые хозяева пищевой цепочки, но контур не замкнулся… Алый рассвет грядёт, чтобы очистить мир от чужой скверны… Хранители не справились… Нужно восстановить контур и очистить мир… Контур ещё не замкнулся… Алый рассвет грядёт…

«Древний» раскачивался, продолжая бубнить одни и те же слова. При этом он поскуливал и большую половину коверкал жутким акцентом. Но хотя бы не говорил на языке ультиморфисов и на том спасибо. Что-то типа английского, но с заметным немецким акцентом.

— Вы понимаете, о чём он? — спросил я у застывшего рядом Тереховского.

Вид у него был такой, будто он какую-то классическую композицию слушает из топ-чарта консерватории. Даже глаза прикрыл от удовольствия.

— Я слышу это уже больше тридцати лет, — вздохнул Тереховский. — С некоторыми вариациями, на основе которых у меня есть теория.

— Поделитесь?

Я покосился на спину «Древнего», где под смирительной рубашкой пришёл в движение костяной гребень. Ткань натянулась и начала трещать, но выдержала. А в следующее мгновение спина уже стала совершенно ровной. Какая-то блин динамическая мутация в режиме реального времени, или ультиморфисы в принципе могли менять свою форму.

— Обязательно, но теперь ваша очередь, — кивнул Тереховский. — Позволите взять у вас образец генома?

Чёрт! Напрягают меня фанатичные учёные, для которых ты всего лишь предмет для изучения. Приятно, конечно, что в данном случае ты не просто предмет, а целое открытие с заявкой на Нобелевскую премию. Опыт показывает, что я с такими не очень долго остаюсь в дружеских отношениях. Но этот хотя бы выглядит безобидным. Если кого и замучил, то только свой планшет, подгоняя его с вычислениями.

Ладно, если уж скрывать что-то, то и приходить сюда было не надо. Только тыкать в себя иглы я, пожалуй, чужому человеку не дам.

Я вышел в коридор и, прежде чем Тереховский успел как-то поспорить, проткнул себе подушечку пальца.

— Изучайте, — сказал я, выдавив капельку крови, и протянул руку учёному.

Ему это явно не понравилось, но планшет у него был с собой, и прежде чем регенерация затянула ранку, в мой палец уже уставился и луч сканера. А ещё «пациент», почувствовав запах крови, перестал шататься и с явным интересом шумно втянул ноздрями воздух. Они тут же расширились, будто пытались собрать больше информации. Но уже в следующий момент «Древний» сморщился и, отвернувшись, продолжил раскачку с бормотанием.

Тереховский этого даже не заметил, впился глазами в экран планшета так внимательно, что в зрачках даже стали какие-то строчки отражаться.

— Поразительно, — пробормотал Тереховский и на мгновение стал похож на своего «пациента», только лбом в планшет пока не бился. — Какая интересная связка… И это без закрытой инициации базового генома… А вот это прямо очень интересно…