Ужин вдвоём. Йердан не мог вспомнить, когда в последний раз слышал эти слова. Возможно, никогда. Он стоял на крыльце здания суда, глядя вслед Астарии, которая уже скрылась за поворотом, и чувствовал, как в груди борются два чувства: паника и что-то тёплое, почти забытое.

Наспех закончив за два часа все встречи с заказчиками и информаторами, он поспешил к ней — единственной, за кого готов был сражаться против всего мира.

Дом встретил его тишиной. Не той холодной тишиной, которая царила здесь до появления Астарии и детей, а тишиной живой, наполненной запахами готовящейся еды и потрескиванием дров в камине. Он снял плащ, повесил его на крючок и на мгновение замер, прислушиваясь.

Из кухни доносилось тихое пение. Астария пела — негромко, себе под нос, явно не подозревая, что её слышат. Йердан не разобрал слов, но мелодия была мягкой, чуть грустной, и от неё почему-то сжалось горло.

Он прошёл в гостиную и остановился в дверях. Астария стояла у плиты, в том самом фартуке, который он когда-то надевал с таким нелепым видом. Её волосы были собраны наверх, открывая шею. На столе уже стояли две тарелки, свечи, бутылка вина.

— Свечи? — спросил он, прежде чем успел подумать.

Она обернулась, и на её лице промелькнула лёгкая краска смущения.

— Нашла в буфете. Подумала, что так будет уютнее. Ты против?

— Нет, — ответил он, и это было правдой. — Просто… неожиданно.

— В хорошем смысле или в плохом? — уточнила она, улыбаясь.

— Пока не решил.

Она рассмеялась — тихо, тепло, и этот смех разлился по комнате, как солнечный свет. Йердан почувствовал, как уголки его губ дрогнули в ответной улыбке. Он не привык улыбаться. Но с ней это получалось само собой.

— Садись, — сказала она, указывая на стол. — Всё почти готово.

Он сел. Она поставила перед ним тарелку с каким-то сложным блюдом, которое пахло невероятно вкусно — травами, мясом, чем-то пряным. Он не знал, что это, но выглядело как работа человека, который умеет готовить. А он-то помнил, как она сама говорила, что максимум её кулинарных талантов — сэндвич с ветчиной.

— Ты сказала, что не умеешь готовить, — заметил он, беря вилку.

— Я и не умела, — ответила она, садясь напротив. — Но у Шилен оказался талант к обучению. Она заставила меня выучить несколько рецептов. Сказала, что баронесса должна уметь хотя бы одно блюдо, которым можно удивить гостя.

— Я не гость, — сказал он тихо.

— Я знаю, — ответила она, и в её глазах было что-то, от чего у него перехватило дыхание. — Ты не гость, Йердан. Ты… это ты.

Они ели молча. Но это молчание не было неловким — оно было тёплым, как камин, и наполненным чем-то, что не нуждалось в словах. Йердан чувствовал, как напряжение последних дней понемногу отпускает его. Он смотрел на Астарию — на то, как она ест, как поправляет свечу, как улыбается своим мыслям — и понимал, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она, отставляя тарелку.

— О чём?

— О том, что мы никогда не говорили о себе. О твоём прошлом. О том, что ты чувствуешь. Я знаю, что ты полудемон. Знаю, что твой отец — опальный принц. Но я не знаю, каково это — быть тобой.

Йердан помолчал. Он не привык говорить о себе. Слова всегда давались ему трудно, особенно те, что касались чувств.

— Это… одиноко, — сказал он наконец. — Всегда быть между мирами. Слишком демон для людей. Слишком человек для демонов. Слишком дракон для тех и других. Я привык.

— Привык — не значит, что не больно, — тихо сказала она.

Он поднял на неё взгляд. В её глазах не было жалости — только понимание. Такое же, как у него, когда он смотрел на неё. Они оба были изгоями. Оба знали, каково это — быть не такими, как все.

— Я хочу, чтобы ты знал, — сказала она, наклоняясь чуть ближе. — Ты не один. Я не знаю, что будет завтра, не знаю, что нам готовит этот город, но сейчас, в этот момент, ты не один.

Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Она не отстранилась. Наоборот, перевернула руку и сжала его пальцы.

— Я не умею говорить красиво, — признался он.

— И не надо, — ответила она. — Просто будь.

Свечи догорали. Вино в бутылке почти закончилось. Они сидели, держась за руки, и говорили о мелочах: о детях, о Шилен, которая прислала весточку из деревни, о Николасе, который оказался прирождённым бойцом, о маленькой Айрис, которая начала улыбаться. О Громаре, который теперь каждое утро будет водить дочь в школу. О деле Фаэрана, которое ждало их впереди.

Но главное было не в словах. Главное было в том, что они сидели рядом, и мир за окном — холодный, жестокий, полный врагов — на этот вечер перестал существовать.

Когда часы пробили полночь, Астария зевнула и извинилась.

— Я, пожалуй, пойду спать. Завтра рано вставать.

Йердан кивнул и поднялся, чтобы проводить её до комнаты. Они шли по тёмному коридору, и он чувствовал, как её плечо касается его руки. У двери она обернулась, задрав голову вверх из-за близкого расстояния и большой разницы в росте.

— Спасибо за вечер, — сказала она. — Это было… хорошо.

— Спасибо, что пригласила, — ответил он.

Она улыбнулась и, к его удивлению, поднялась на цыпочки и коснулась губами его щеки. Быстро, почти невесомо. Но этого хватило, чтобы он замер, как статуя.

— Спокойной ночи, Йердан, — прошептала она и скрылась за дверью. — Завтра у меня тяжёлый день.

Он стоял в коридоре ещё несколько минут, прижимая руку к щеке, где остался след от её губ, объятый непривычной волной эмпатической эмоции Астарии из смеси счастья и азарта. И в его груди, в том месте, которое он давно считал выжженным и пустым, что-то расцветало. Медленно, робко, но неотвратимо.

Драконья кровь в нём довольно рычала. Демоническая половина боялась. Но сам Йердан, стоя в тёмном коридоре своего дома, впервые за долгие годы позволил себе поверить, что у него может быть что-то большее, чем одиночество.

Утро встретило Йердана тишиной. Странной холодной тишиной, которая когда-то была его единственной спутницей. Он открыл глаза, чувствуя, что что-то не так. Слишком тихо. Слишком пусто.

Он спустился вниз. Кухня была пуста. Чайник стоял на плите, но не согретый. На столе — записка, придавленная кружкой. Почерк Астарии, ровный и твёрдый.

«Йердан,

Прости, что не сказала вчера. Ты бы начал спорить, а я не хотела ссоры. Я уехала на Север. Инспекция шахт. Управляющий, которого я поставила, пишет странные вещи, среди рудокопов очередная эпидемия, и я должна разобраться во всём сама. Ты не можешь поехать со мной — я знаю о заклятии твоей матери. Я не хочу, чтобы ты снова проходил через эту боль из-за меня.

Я вернусь через две недели. Обещаю.

P.S. Присмотри за детьми. И за собой.

Астария».

Он перечитал записку трижды. Потом ещё раз. Потом сжал её в кулаке так, что бумага смялась.

Две недели. Север. Одна. Без него. В краю, где идёт война, где орудуют люди Фаэрана, где яды текут в госпитали вместе с лекарствами.

Драконья кровь взревела. Он почувствовал, как под кожей закипает ярость — не на неё, на себя. На свою беспомощность. На проклятое заклятие, которое держало его в этом городе, как собаку на цепи.

Он попытался дышать. Глубоко. Медленно. Не помогло.

Он вышел из дома, не помня, как оказался на улице. Ноги сами несли его к городским воротам. Он знал, что будет, если он попробует пройти. Но сейчас это казалось абсолютно незначительным.

Он остановился в десяти шагах от невидимой границы. Чувствовал её, как стену. Как клетку. Как приговор.

— Чёрт, — прошептал он, не решившись преодолеть преграду. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Он вернулся в бюро. Сел за стол. Попытался работать. Бумаги расплывались перед глазами. Он снова и снова видел её лицо — то, как она улыбнулась вчера, как поцеловала его в щёку, как сказала: «Завтра у меня тяжёлый день».

Она знала. Знала, что уезжает. И не сказала. Чтобы он не волновался. Чтобы не спорил. Чтобы не рвался за ней.