— Кажется, планам вашей матушки угрожает эта девица, — улыбнулся я, когда мимо нас прокружились Эдуард с «незабудкой».

Алла улыбнулась.

— Это Настенька Горчакова, — шепнула мне Алла, перехватив мой взгляд. — Протеже графини. Тихая девушка из хорошей семьи, любит лошадей и собак. У них живописное имение в Тверской губернии. И, кажется, графиня решила, что именно такая девушка нужна Эду…

Я посмотрел на Эдуарда. Парочка перестала танцевать и отошла к окну, продолжая разговор.

— Кажется, графиня, как всегда, права, — заметил я.

— Хорошо, если так…

Вальс закончился. Я хотел проводить Аллу к стульям, где отдыхали дамы, но она покачала головой.

— Здесь душновато. Я бы немного прогулялась.

Мы вышли в зеркальную галерею, где ещё несколько гостей переводили дух после вальса. Алла остановилась у витрины, где ещё недавно красовалась диадема с александритами.

— Пойдём, — сказал я тихо. — За мной.

Она посмотрела на меня — и всё поняла. Девушка молча протянула мне руку, вверяя себя мне.

Мы вышли из галереи в боковой коридор. Прошли мимо лакеев, цветочных композиций, мимо портретов Белосельских-Белозерских, которые смотрели на нас со стен с аристократическим безразличием. Я свернул на узкую служебную лестницу.

— Куда мы идём?

— Ты сказала, что тебе душно…

Третий этаж для приёмов не использовали, и сейчас он пустовал — только несколько помещений использовали как склады. Но я знал, что дверь в конце коридора выходила на небольшой балкон.

Я потянул ручку на себя, и на нас дохнула северная летняя ночь.

Петербург распластался внизу — огромный, тихий, мерцающий огнями. Белые ночи отступали: небо потемнело до глубокого синего, почти чёрного, но на западе, у горизонта, ещё тлела узкая полоска янтарного света.

Внизу из распахнутых окон Мраморного зала, доносилась музыка — оркестр играл что-то медленное, романтическое. Голоса гостей сливались в далёкий гул, похожий на шум моря.

Мы стояли на балконе — вдвоём, впервые за долгое время по-настоящему наедине.

Алла стояла у перил и смотрела на город. Ветер чуть шевелил её волосы, отливавшие тёмным золотом в свете фонарей. Платье сливалось с вечерним светом, и казалось, что Алла сама была соткана из этого света.

— Красиво, — сказала она тихо.

Я стоял рядом. Всего полшага — и мы бы соприкоснулись плечами. Полшага, которые полтора века назад были бы непреодолимой пропастью. Но сегодня — сегодня пропасти не было.

— Ты красивее, — ответил я.

Алла повернулась ко мне. Глаза — тёмные, глубокие, с отблесками ночного города. Губы — чуть приоткрытые. Ни удивления, ни смущения — только ожидание. Тихое, терпеливое ожидание, которое длилось месяцы.

Я поднял руку и коснулся её щеки. Кончиками пальцев — легко, осторожно, как касаются драгоценного камня перед тем, как взять в работу. Кожа была тёплой, мягкой. Алла чуть наклонила голову, прижимаясь к моей ладони.

— Саша, — прошептала она.

Не «Александр Васильевич». Не «господин Фаберже». Просто — Саша.

Я наклонился — медленно, давая ей время отступить, отвернуться, сказать «нет». Она не отступила. Не отвернулась.

Её губы были тёплыми и мягкими. Мир сузился до этого балкона, до этих перил, до этих двоих. Петербург, дворец, двести гостей, аукцион, бал, великий князь — всё исчезло, растворилось, перестало существовать. Осталось только тепло её губ и биение двух сердец, которые наконец нашли общий ритм.

Мы стояли на балконе — и сам город, казалось, притих, чтобы не мешать нам.

Внизу стих оркестр, на небе догорали белые ночи,. И начиналось что-то новое — хрупкое, драгоценное и безумно важное.

Первое утро после триумфа — всегда особенное время. Тело ещё помнит напряжение, но разум уже освободился от кучи вчерашних забот. Я всегда любил это ощущение покоя и лёгкого тумана в голове после любого испытания, которое успешно оказалось позади.

Вот только Фаберже — семья, для которой испытания никогда не заканчиваются. Задачи лишь сменяют друг друга, но конца и края им не будет видно никогда.

Два дня после приёма мы отдыхали. Или, точнее, делали вид, что отдыхаем: отец всё равно провёл половину воскресенья в мастерской, Лена сидела за ноутбуком, а мать в перерыве между вязанием и вышивкой набрасывала эскизы для будущих работ.

Я оказался единственным, кто действительно почти бездельничал. Читал, отвечал на накопившиеся письма, гулял со Штилем по набережной и даже спал по девять часов. Но к утру понедельника я ощутил привычный рабочий зуд на кончиках пальцев. Магический резерв пришёл в норму, и пора было возвращаться к привычной жизни.

Семья собралась за завтраком в полном составе, и впервые за многие дни никто не торопился, не хватал бутерброд на бегу. Чувствуя наше лёгкое опустошение, Марья Ивановна позаботилась о длинном плотном завтраке — напекла блинчиков и сырников, сварила яйца, поставила свежий хлеб с маслом и вареньем.

Неизменный кофейник на пару литров напитка венчал композицию, и я тут же потянулся к нему. Без кофе я функционировал вполсилы.

В углу тихо работал телевизор. До раздражения бодрый диктор рассказывал о погоде, пробках на Московском проспекте и визите делегации из Франции, которая эти пробки и создала.

— Иногда мне кажется, что им стоит сделать особое шоссе для всех этих важных гостей, — вздохнула Лидия Павловна, намазывая для отца бутерброд. — Люди опаздывают на работу, дышат выхлопными газами в пробках… Почему бы им не пользоваться, не знаю, например, вертолётами?

Василий улыбнулся и оторвался от свежей газеты — привычка, которую не могли вытеснить ни телевизор, ни интернет. Отец был ретроградом и до сих пор верил бумаге больше, чем экранам. За что его крайне ценила Марья Ивановна — наша домоправительница могла придумать сто способов использовать в хозяйстве старую бумагу.

— Боюсь, на всех вертолётов не напасёшься, — вздохнул он и принял из рук супруги бутерброд. — Спасибо, душа моя.

Я невольно залюбовался на эту картину. Они были вместе больше четверти века, но до сих пор отношения родителей были пронизаны нежностью и заботой. Сдуть пылинку, незаметно подлить горячего чаю, подоткнуть одеяло или набросить на плечи шаль — эти приятные мелочи, пожалуй, и поддерживали любовь.

— Ого, — произнёс Василий, перевернув страницу «Петербургских ведомостей». — Нас похвалили…

Он развернул газету и положил на стол, чтобы все видели. Я прочитал заголовок:

«НОВЫЕ ФАБЕРЖЕ: ДВОРЯНСТВО, БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ И ТАНЦЫ С ВЕЛИКИМ КНЯЗЕМ»

Сам текст статьи занимал примерно половину полосы, зато фотографий было много. Я узнал стиль одного из приглашённых фотографов. На первом снимке была изображена вся наша семья в Белом зале, на второй — великокняжеская чета, причём Мария Александровна позировала в новой диадеме с александритами. Ещё на нескольких фотографиях появились Шувалова, Юсупова, Штиглиц с супругой… И, разумеется, несколько фотографий с бала.

— «Семья Фаберже, недавно получившая потомственное дворянство по ордену Святой Анны первой степени, устроила приём, который, без преувеличения, стал событием сезона», — процитировал журналиста отец. — «Присутствие великого князя Алексея Николаевича с супругой придало вечеру особый статус. Благотворительный аукцион собрал внушительную для частных мероприятий сумму — более четырнадцати тысяч рублей…».

— Почти двадцать, — поправила Лена. — С учётом дополнительных пожертвований, которые сделали после аукциона.

— Хорошая сумма, — кивнул отец. — На стипендии молодым мастерам и несколько приютов хватит с запасом. Нужно сделать это доброй традицией.

— Нам сам Бог велел, — отозвался я. — Создать несколько украшений много времени не займёт, но выхлоп от их продажи получится внушительный.

Василий улыбнулся.

— Тогда решено. Сделаем такие аукционы ежегодными.

Мать тоже улыбнулась и подлила всем кофе. Лидия Павловна выглядела отдохнувшей, и я был готов отдать голову на отсечение, что идея ей понравилась. Как и приёмы в целом. На мероприятии она блистала, словно была для них рождена.