— Семьсот.

Руку поднял Осипов. Старейший мастер Гильдии, легенда артефактного дела.

— Фаберже лучше всех в империи умеют делать технику гильоше, — пояснил он.

Никто не стал перебивать. Аукционист зафиксировал ставку, и часы ушли Осипову.

— Господа, седьмой лот! Последний и главный! — Аркадий Львович набрал полные лёгкие воздуха. — Диадема с бразильскими александритами в стиле ар-деко! Тысяча девятьсот семьдесят шестой год! Работа двух мастеров — Василия Перхина и Фридриха Агафоновича Фаберже! Платиновое кружево, двадцать четыре чистейших бразильских александрита, бриллиантовая россыпь. Эксклюзивное изделие, господа! Стартовая цена — две тысячи рублей!

Диадему выставили на отдельном постаменте, и свет заиграл в камнях — александриты переливались от жёлто-зелёного к ало-пурпурному.

— Две двести! — выкрикнула Юсупова.

— Две пятьсот! — тут же перебила Шувалова.

— Две восемьсот! — Не сдавалась Юсупова.

— Три тысячи! — вмешалась Долгорукая. Княгиня явно вошла во вкус после покупки стрекозы.

— Три пятьсот! — перебила Шувалова и стукнула тростью о пол.

— Четыре тысячи! — и снова Юсупова. Голос княгини стал стальным. Татьяна Борисовна не привыкла проигрывать.

— Четыре пятьсот! — Долгорукая, побледнела, но не желала уступать.

Зал гудел. Аркадий Львович дирижировал торгами с мастерством виртуоза — подогревал, подзадоривал, выдерживал паузы.

— Четыре тысячи пятьсот от княгини Долгорукой! Кто больше? Дамы, господа, это уникальная диадема, работа двух великих мастеров, вторая половина двадцатого века, подобных нет ни в одной коллекции…

— Шесть тысяч, — спокойно произнёс великий князь.

В Зеркальной галерее воцарилась тишина.

Великий князь поднял руку так небрежно, словно иной клерк заказал кофе с собой по пути на службу. Великая княгиня рядом с ним слегка покраснела, но улыбалась.

Юсупова посмотрела на великого князя, перевела взгляд на диадему, потом снова — на великого князя. И медленно опустила руку. Торговаться с Романовым за ювелирное изделие можно — но выглядеть жадным в присутствии племянника императора не хотел никто.

— Шесть тысяч — раз! Шесть тысяч — два! Шесть тысяч — продано! Диадема с александритами уходит его императорскому высочеству! Господа, благодарю вас за великолепные торги. Уверен, эти лоты станут украшением вашей коллекции…

Раздались овации. Великий князь принял диадему и тут же возложил её на голову супруге. Мария Александровна засияла — александриты вспыхнули алым и пурпуром, бриллианты засверкали, отразив свет люстр, и великая княгиня стала похожа на королеву из сказки.

Что ж, Дом Фаберже начинал дворянскую жизнь так, как и полагалось: с щедрости.

После аукциона гости перешли в Белый зал на банкет.

Двести приглашённых расселись за идеально сервированными столами. Серебряные блюда, фарфоровые сервизы, хрустальные бокалы, пять перемен блюд… Подавали устричный суп, стерлядь по-царски, телятину с трюфелями… Словом, меню, достойное привередливой аристократии.

Я сидел между графиней Ростовцевой и князем Волконским и вполуха слушал рассказ Волконского о том, как он нашёл оригинальное перо Пушкина при реставрации кабинета. Ростовцева, со своей стороны, рассказывала о планах открыть благотворительный фонд и интересовалась, не согласится ли Дом Фаберже стать попечителем.

Отец произнёс тост и поблагодарил гостей, великий князь тоже сказал несколько слов. Потом тосты пошли один за другим: Ковалёв, Осипов, Строганов, даже Бертельс осмелел после пары рюмок и выдавил из себя нечто комплиментарное.

Торт внесли под аплодисменты, и я понял. Почему Лена так на нём настаивала. Это было пятиярусное чудо из кондитерской «Норд», украшенное нашим гербом из марципана и съедобного золота на верхнем ярусе.

Мать разрезала первый кусок — как полагалось хозяйке. Зал гудел, как улей — довольный, сытый, размягчённый шампанским и хорошей кухней. А я поглядывал на часы: десять вечера. Время бала.

Оркестр в Мраморном зале заиграл полонез — это был сигнал к началу.

Гости потянулись в танцевальный зал. Всё пространство ожило, наполнилось движением, светом, шелестом платьев и звоном фужеров. Оркестр играл величественную мелодию, как и полагалось для открытия бала.

По протоколу бал должны были открывать хозяева вечера — Василий и Лидия Павловна. Но присутствие великого князя внесло корректировки.

Алексей Николаевич подошёл к матери и протянул руку.

— Лидия Павловна, окажете мне честь?

Мать на мгновение замерла — глаза расширились, щёки вспыхнули. Великий князь приглашал её на первый танец. Её — жену ювелира, бывшую купчиху…

— Почту за величайшую честь, ваше императорское высочество, — она присела в реверансе и приняла его руку.

Одновременно великая княгиня повернулась к Василию.

— Василий Фридрихович?

Отец поклонился и подал руку великой княгине. Две пары вышли в центр зала. Оркестр перешёл от полонеза к вальсу — венскому, лёгкому, кружащему.

Гости впились глазами в эту картину и не смели даже кашлянуть. И теперь уже точно не посмеют обсуждать наш статус.

Когда танец закончился, зал взорвался аплодисментами. Оркестр тут же заиграл следующий вальс, и пары начали выходить на паркет.

Денис подошёл к Лене и протянул руку. Лена с улыбкой приняла приглашение, и они закружились среди других пар.

Граф Ушаков-старший стоял у колонны и наблюдал. Лицо его оставалось каменным, руки были сложены за спиной. Вряд ли он догадывался о чувствах своего сына к моей сестре, но даже танец, кажется, не особо одобрял. Денису придётся приложить много усилий, чтобы выбить из отца согласие…

А вот графиня Ушакова, напротив, улыбалась. Немного лукаво, с хитринкой, как улыбаются женщины, которые давно знают то, что мужчины ещё только начинают понимать.

Я подошёл к Алле, воспользовавшись тем, что её родители беседовали с Долгорукими на другом конце зала.

— Алла Михайловна. Окажете ли вы мне честь?

— С удовольствием, Александр Васильевич.

Мы вышли на паркет. Музыка несла нас, а моя партнёрша танцевала так легко и изящно, что мне было достаточно только чуть направлять её. Казалось, ноги девушки едва касались пола.

Алла была очень близко. Тонкая рука на моём плече, моя рука на её талии. Десять сантиметров между нами — формально допустимые, но наполненные таким напряжением, что воздух мог бы загореться.

— Ваши родители всё же пришли, — сказал я тихо. — Как вы их убедили?

— Сказала, что после факта моего с вами сотрудничества будет сложно объяснить наше отсутствие, — она чуть улыбнулась. — Матушка долго думала. Но отец со мной согласился и настоял.

— Графиня Самойлова — мудрая женщина. Я в этом не сомневался.

— Она согласилась после того, как узнала, что на вашем вечере будут Майдели, — Алла посмотрела мне в глаза. — Она не оставляет попыток сблизить нас с Эдом…

Я усмехнулся. Что ж, матушка Аллы была человеком упорным, но хватит ли ей опыта и сил тягаться с самой графиней Шуваловой? Потому как у старухи тоже явно были планы на сегодняшний вечер и Эдуарда.

Шувалова сидела на стуле у дальней колонны. Рядом с ней я заметил девушку, которую до этого приёма не видел. Невысокая и миловидная, светловолосая, с россыпью веснушек на носу и застенчивой улыбкой. На неё было простое платье — нежно-голубое, без тяжёлых драпировок и жемчугов. Рядом с Шуваловой в её тёмном платье с кружевами она выглядела, как незабудка рядом с розой.

Графиня что-то говорила девушке, потом повернулась и жестом подозвала… Эдуарда фон Майделя.

Эдуард подошёл и поклонился Шуваловой. Графиня представила ему девушку — я не слышал слов, но видел жесты: рука, указывающая на Эдуарда, рука, указывающая на девушку.

Эдуард повернулся к незнакомке. Она протянула руку — робко, чуть опустив глаза. Он наклонился — и я увидел, как на его лице промелькнул интерес.

Они тоже вышли на паркет. Танцевали осторожно, неторопливо, но разговаривали с явным интересом. Шувалова наблюдала из-за колонны с улыбкой кошки, проглотившей канарейку.