Василий поставил коробку с орденом на каминную полку — рядом с семейной фотографией и знаком девятого ранга. Два символа, два достижения. Лидия Павловна тут же поправила коробку — на миллиметр вправо, чтобы стояла ровнее. Потом ещё на миллиметр влево. Потом — обратно. Материнский перфекционизм: орден, принятый из рук государя, должен стоять идеально.

Пока девушки Марьи Ивановны заканчивали со столом, мы расположились на диванах в гостиной.

— Расскажите, как всё прошло, — попросила мать.

Василий рассказал — коротко, без украшательств. Подробности можно будет прочитать в любой завтрашней газете.

— Вы встречались с министром Двора? — мать удивилась. — Тем самым Барановым?

— Именно. Нас приглашают на приём в честь императора Поднебесной. И есть кое-что ещё — но об этом позже.

— Позже — это когда? — Лена, разумеется, не могла ждать.

— Когда будет можно. — Отец посмотрел на неё не терпящим возражений взглядом. Лена вздохнула, но смирилась.

— Ладно, — она раскрыла блокнот. — Тогда давайте о практическом. Орден — это прекрасно. Но дворянство ещё нужно оформить, и это не просто даже в наше время…

Я кивнул. Лена была права — как всегда, когда дело касалось процедур.

— Первое, — начала она. — Родословная книга. Каждый потомственный дворянин записывается в родословную книгу губернии. У нас — Петербургская. Составляет книгу Дворянское депутатское собрание — комиссия из уездных депутатов во главе с губернским предводителем. Нужно подать доказательства — грамоту об ордене — и дождаться решения о внесении рода Фаберже в книгу.

— Сколько это займёт? — спросил отец.

— По регламенту — до трёх месяцев. На практике, учитывая, что орден — Анна первой степени по личному решению государя, — думаю, для нас всё сделают быстрее.

— Хорошо бы…

— Второе, — продолжала сестра. — Паспорта. На основании свидетельства собрания выдаются новые документы — с дворянским статусом. Для каждого члена семьи. Нынешние паспорта, где в графе «сословие» вписано «купеческое» станут недействительны. На замену документов даётся месяц с момента внесения фамилии в Родословную книгу…

— Это будет быстро, — отозвался Василий. — Документы сейчас меняют за пару недель.

— А ещё у нас будет право на собственный герб, — улыбнулся я. — Каждый дворянский род имеет герб, утверждаемый высочайшей властью. Он составляется Департаментом герольдии и вносится в Общий гербовник. Нужно разработать проект.

Лена подняла глаза от блокнота:

— Мама, это по твоей части. Нужен дизайн. Но такой, чтобы в Департаменте герольдии приняли.

Лидия Павловна кивнула — с тем выражением, которое означало: идея уже родилась, осталось перенести на бумагу.

— И четвёртое, — я обвёл взглядом семью. — Нужно организовать пышный приём по случаю получения ордена. Нас будут оценивать по тому, как мы его проведём, и ошибок быть не должно. Это официальное вхождение в сословие. Представление нашей семьи высшему обществу — уже не как ювелиров, а как дворян.

— Где предлагаешь? — спросил отец.

— Дворец Белосельских-Белозерских, — ответил я. — Мы его уже арендовали для презентации браслетов. Место проверенное, масштаб — подходящий. И символика правильная: дворцовый приём для новых дворян.

— Аренда — через Самойловых? — уточнил Василий.

— Через Аллу. Уточню, смогут ли её родственники снова предоставить дворец.

Отец кивнул. Мать посмотрела на меня — и в её взгляде мелькнуло нечто, что я предпочёл не интерпретировать. Впрочем, интерпретировать было нечего: Лидия Павловна знала о моих чувствах к Алле не хуже, чем я сам. Просто молчала. Ждала. Как и все в этой семье — ждала, когда будет можно.

Теперь — можно. Почти.

— Я всё уточню, — сказал я. — И всё организую.

— Саша всё организует, — подтвердила Лена. — А я составлю смету. И список гостей. И тайминг. И рассадку. И меню. И…

— Елена, — мягко прервала мать. — Может быть, сначала поужинаем?

Лена посмотрела на блокнот, потом на стол, потом на маму. Закрыла блокнот и убрала под подушку дивана. И улыбнулась — виновато, по-детски.

— Прости, мама. Привычка.

— Привычка, которая нас кормит, — повторил я фразу, ставшую семейной. — Но мама права. Сначала нужно поужинать. Кстати, скоро должен подъехать и Денис…

Меня взглянула на часы и нахмурилась.

— Четверть восьмого. Обычно Денис Андреевич не опаздывает…

Марья Ивановна заглянула из столовой, раскрасневшаяся, в накрахмаленном фартуке:

— Василий Фридрихович! Лидия Павловна! Прошу к столу! Всё готово, жаркое стынет, грех какой!

Семья поднялась. Мать взяла мужа под руку. Отец шёл с тем выражением лица, которое бывает у людей, когда они перестают думать о будущем и позволяют себе просто быть в настоящем. Редкая роскошь.

Марья Ивановна стояла в дверях столовой — как полководец у ворот крепости, готовый к финальному штурму. Стол за её спиной сиял фарфором и свечами. Запах жаркого обещал гастрономическое счастье.

Домашний вечер. Обычный — и необычный. Тот самый, который запоминается навсегда: не фейерверками, а теплом. Запахом еды, звоном бокалов, тихим смехом, прикосновением руки.

И в этот момент раздался дверной звонок.

Резкий, настойчивый. Не звонок почтальона, не звонок соседа. Длинный, уверенный — звонок человека, который знает, что ему откроют. И которому не терпится.

— Ушаков, полагаю, — сказал я.

Но Лена уставилась в телефон и покачала головой.

— Нет, не он. Денис только что написал, что задерживается и будет через полчаса.

Марья Ивановна с тихим ворчанием пошла открывать. Щёлкнул замок. Раздались голоса из прихожей — приглушённые, неразборчивые.

Потом торопливые шаги по коридору, Марья Ивановна заглянула обратно в столовую, нервно теребя пальцами фартук.

— Василий Фридрихович, тут люди пришли… Казённые…

Марья Ивановна произнесла «казённые» так, как произносят «чума» — шёпотом, с суеверным ужасом. Для Марьи Ивановны любой человек в форме или при должности был стихийным бедствием, с которым лучше не связываться. Исключение составлял только Денис Ушаков, да и его она побаивалась.

— Какие люди? — отец поднялся из-за стола.

— Из полиции, — Марья Ивановна понизила голос до шёпота. — Двое. Вежливые, но… строгие. Говорят, по важному делу. Просят принять.

Мы с отцом переглянулись. Мать замерла над накрытым столом. Лена подняла голову от телефона — она как раз набирала Денису сообщение.

Полиция. В день вручения ордена. После аудиенции у министра. После всего, через что мы прошли — после скандала, суда, нападений, погонь. После того, как мы, наконец, выбрались в высший свет.

Конечно, полиция. Нам ведь теперь будет скучно, ага.

— Пусть их проводят в кабинет, Марья Ивановна, — сказал я, опережая отца. — Предупредите охрану. Мы сейчас подойдём.

Кухарка кивнула и исчезла. Я повернулся к семье.

— Мама, Лена — оставайтесь за столом. Мы с отцом разберёмся.

— Я тоже пойду, — Лена уже поднималась.

— Нет, лучше останься здесь. Если понадобишься, я тебя позову.

Сестра нахмурилась, но подчинилась. В вопросах, связанных с правоохранительными органами, она доверяла моему чутью. Разумно, учитывая, что я общался с полицией чаще, чем хотелось бы, и каждый раз извлекал уроки.

Мы с Василием прошли по коридору и направились в рабочую часть квартиры. В кабинете нас ждали двое.

Первый — мужчина лет сорока пяти, среднего роста, с аккуратными усами и цепким взглядом, явно привыкшим подмечать детали. Пиджак у него был неброский, серый и явно недорогой, но обращался он с одеждой аккуратно. Ботинки тоже были начищены. Руки спокойные, сложены перед собой. Он с интересом разглядывал шкафы с папками и витрины с изделиями.

Второй был моложе, лет тридцати, белобрысый, с блокнотом и карандашом наготове. Помощник. Глаза внимательные, рот закрыт — классический второй номер, который слушает, пока первый говорит.